Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

брата и сестру. За благое дело не раз уже поплатился. Да обратно не вернёшь. Взять детей – взяла, но поверить не поверила. В обоих приняла горячее участие, так вопило из них сиротство. Глебу выправляли косолапость у костоправа, а у Мани прикус неправильный сызмальства. И ты упорно возила её к знакомому дантисту в Воронью слободку. Девочка росла шустрая, едва позовёшь, откликается: «Тута я!» Ты помнишь, у нас её прозвали Тутайкой, Туточкой, Тутой. Но, подрастая, растеряла она невинные прозвища, так и осталась наша Тутая Манею.

Детей родили, а разбираться в чувствах и отношениях меж собой не научились. Годы шли, а мы их не считали. Столько общих неистребимых воспоминаний у нас с тобой!

Нынче вокруг твоей часовенки молодые ёлочки кружат хоровод, как барышни-крестьянки в пышных зелёных сарафанах.

12. Дымоход

На хозяйственном дворе напротив Малого крыльца Гермоген под присмотром Макрины Фелицатовны разделял цыплят по лукошкам. Намедни кухарка закупила целый выводок. Гермоген каждого цыплёнка переворачивал головой вниз и потом петушков отсаживал в лукошко справа, а курочек – в лукошко слева. Брал он хрупкие лапки осторожно, в то же время уверенно, умелой рукой, не церемонясь. Раз-другой перепутал корзинки. Макрина Фелицатовна возмущённо поправляла, не пачкая рук, но прекрасно видя, как курочки квохчут, полошатся крылышками, а петушки полумёртво зависают вниз крошечной головёнкой. Оказавшись же в лукошке, петухи тотчас устраивали цыплячьи бои, а курочки жались друг к дружке.

Наверху в гардеробной напевала Манечка, подглаживая и подшивая воротничок: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…»

– Серденько моё, слышьте, эйто мы живо сгоношим, – прерывает песню и кричит Манечка, приладив воротник к платью милосердной сестры. – Будет ваше платьице легантно – шик-блеск. Нечего и прачке отдавать. Дерёт толстуха за одну простыню сорок копеек. А тех простыней…

Двери верхнего кабинета отворены. Манечкин голос и стрёкот швейной машинки легко достигают ушей Агнии.

– На кой теперь все уборы ваши, када одно энто форменно платице носится, а? Жалость какая!

Но Агния намеренно не вслушивается, отдаляется, ей нужно побыть одной, подумать. Курсы окончены. Завтра первый день настоящей работы в госпитале. Там много раненых на долечивании.

– Серденько, а идите голову-то мыть… ванна готова. Ведь час, не меньше, уйдёт на эдакую-то копну. Слышите, а? А я после стану гребешком расчёсывать…

Манечка вновь запевает: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…» Машинка радостно стрекочет в тон настроению горничной. У Агнии нет желания отвечать. Тут пневмопочта с характерным шипением «пуф-ф» выплёвывает в стеклянный стаканчик посылку из нижнего кабинета, отцова. Машинально протянула руку и сообразила, папки-то нету дома, он нынче по делам на Рогожке у попов староверческих, что-то там по оптовым закупкам свечей и ладану.

Тогда кто же?.. А в записке, что наверх пришла, мамочка моя огнерыжая… Полетела к дверям: сказать Мане, нет… сказать Тасе, нет… остановилась… никому не сказать. И, едва дойдя до двери и слыша из гардеробной «Ой, не могу же я до вечера дожить, ко мне мой милый сяводни прибежить, а я ему усю правду расскажу, на улицу не ходила, не хожу…», сообразила: это ведь не может быть рука того, на кого сперва подумала. Зря обрадовалась. Это совсем другая рука. И, должно быть, рука человека, что лучше того, первого, но сердцем её выбор сделан без участия ума. Вернулась к столу и уставилась в раздумьях на трубу пневмопочты.

По шлюзовому клапану под воздействием воздуха поднялась с первого этажа на второй капсула-«матрёшка», почти совпадающая с диаметром трубы. Поднялась надежда сердцу её, принесла тайное послание. Снова вскрыла «матрёшку», перечитала записку: «Буду ждать за час до полуночи у Дерева Счастья. Р.». Подпись сперва от волнения не углядела. Разочарована. Так и не сказав ничего Манечке в гардеробной и Тасе, читающей в своей комнате «Капитанскую дочку», купленную на днях и подаренную в утешение, спустилась вниз – проверить отцов кабинет.

Погладила шелковистую муругую шерсть Пенелопы, лежавшей у ступенек парадной лестницы мордой к входной двери в ожидании хозяина. В кабинете, как и предполагалось, никого. Из приёмной доносился стук пишмашинки; заглянувшей племяннице тётка задала вопрос: «Мой свет, какой финал лучше: “Застрелился!” или “И принял яду”»? Оставить всех в живых тётка не согласилась. В привратницкой петушился Глеб, взлохмачивая волосы, голосил, что бездарно теряет фигуру за фигурой. Минутно повернув голову на шаги, спросил молодую хозяйку: не надо ли чего. Но спросил так безучастно, весь находясь на поле битвы, расчерченном квадратами, что Огонёк и отвечать не стала. Она только прошлась дважды туда-сюда мимо шахматистов. Пристально взглянула на Ртищева, тот в ответ посмотрел открыто, не пряча глаз, вопрошающе. «Он? Он! Нет, не он», – терялась в догадках. Кто же ещё станет ей писать, да и инициалы его. Вот и в глазах вопрос. Глеб задумчиво завис над партией. Между Агнией и Ртищевым возникла та неловкая тишина, когда слышно, как подсыхает герань на подоконнике.

В столовой попила заварки из носика чайника, дурная привычка. Так и осталась не смазана дверца зального буфета – скрипит. Теперь Влас и не смажет, утром, собрав вещи, ушёл из их дома, ни с кем не прощаясь, не принимая жалости. В спину ему выставились взгляды остальной прислуги: не так часто увидишь рассчитанного работника в грибовском дому. От Максима Андреича не уходят, годами служат.

В спину Власу смотрели и «верхние».

В глубокой задумчивости поднимаясь обратно к себе, категорически решила в сад вечером не ходить. Дверь из Тасиной комнаты отворена, слышно, как шелестят страницы. Канарейки притихли, не к грозе ли?

– Огонёчек, посиди со мной. Я уже не читаю.

Агния уселась на диван рядом с Тасей, положила на плечо ей голову.

– Какая ты нездешняя нынче… Неужто так боишься первого дня?

– Погадай мне, Тасечка, на «Капитанской дочке». Страница шестнадцать, строка шестнадцать.

Тася перелистнула.

– «Я ничего не мог отвечать. Люди нас окружали. Я не хотел при них предаваться чувствам, которые меня волновали. Наконец она уехала».

– Ну и что? Как это положить на моё? Как рассудить?

Тася улыбнулась, хитро сощурившись, приглашая к откровенному разговору.

– Кто тот, что не хотел предаваться чувствам при всех?

Долго не думая, Огонёк ответила:

– Гринёв.

В тот момент обе услыхали обеспокоенный, сбивчивый шаг. В комнату спешно вошёл Ртищев. Агния аж губу закусила – каково? Сперва дурацкая записка, теперь один без лакея наверх? Без приглашения? Выпрямилась, оторвавшись от спинки дивана и готовясь выговорить за