Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Барышни, немедленно спускайтесь вниз. Дымом тянет, не слышите?

Тут только обе почувствовали отчётливый оттенок гари.

– Пожар?

Агния зачем-то втолкнула в руки Тасе вязаную шаль. Тася тоже засуетилась, перебирая случайные предметы, и вдруг оцепенела. Ртищев прошёл дальше по коридору, навстречу ему спешила почуявшая дым горничная, пугливо уставившись глазами-бусинами.

– Горим? И где же горит?

Агния пронеслась мимо Манечки к клеткам с птицами у выхода на верхнюю террасу. Пробежалась ладонями по золотым прутикам и голубым шёлковым занавескам. Кенари и канарейки молчали.

– Оставьте птиц! – прикрикнул Ртищев. – Спускайтесь все. Быстрее!

Он подошёл к Тасе Голофтеевой, поднял её на руки и понёс вниз, не оглядываясь. Его голосу невозможно не повиноваться, за ним поторопились Манечка и Огонёк, подхватившая на первом этаже за ошейник заметавшуюся Пенелопу. Внизу стоял переполох, дворник раскрыл двери привратницкой и окна столовой залы. Макрина Фелицатовна лихорадочно пыталась вытащить лист из каретки пишмашинки. Ртищев с Тасей, обвивающей его шею, проходя мимо залы рыкнул на дворника. Тот принялся затворять окна обратно. Когда Агния, Маня и Тася оказались во дворе, там уже гудела толпа: кухарка, подёнщица, прачка, сторож, бесполезный Гермоген и кто-то из ближайших соседей. Все искали подтверждения пожара в отсутствие огня. Дым валил из щелей оконных рам, приоткрытых фрамуг полуподвала, но пламени не видать. В саду остро пахло гарью, как пахнет весною, когда жгут перепрелую листву в дымных кострах.

– Вишь, вишь, оттудова валит…

– Да где, где?!

– Вона.

– А у Лефорта третьего дня тож горело… Там сперва барышню обидели.

– Кража?

– Хужее.

– А дом, слыхать, ограбили.

– Кого энто ограбили?

– А барышню к кресле привязали…

– В Тупом переулке?

– В каком Тупом? Наш пожар на Боровой, а ваш?

– Видать, и тута дело нечисто… Чего бы середь дня загорелось…

Ртищев, оставив Тасю у качели, бегом, через две ступеньки вбежал обратно в дом, крича на ходу дворнику что-то про Макрину Фелицатовну. Со стороны Большого дома появился запыхавшийся Илюша, бросился к сестре, однако видя, что с той всё хорошо, тут же поспешил внутрь вслед за секретарём. Вскоре они вдвоём выволокли на свет божий тётку, грузное тело которой безвольно повисало на мужских руках не оттого, что Макрина надышалась дыму, а от испуга. Тётку усадили в саду на качели. Никто далеко от стен дома не отходил, не видя явной угрозы открытого пламени. Манечка умоляюще складывала руки и приставала к Ртищеву: «Глебка где? Где же Глебка?» Илюша успокаивал сестру и тётку. Ртищев ринулся в подвал. Все смотрели на высокого человека, собранного, раздававшего твёрдые команды и в момент подчинившего себе людей разного характера, возраста и ума. Пенелопа не находила места, мельтешила среди чужих и своих, тыкалась горячим сухим носом в руки и колена людей, мешая цыкавшим на неё, но, едва присев, вскакивала снова.

В подвале истопницкой, кашляя и закрывая нос и рот тряпкой от едкого дыма, возился возле печи Глеб. Протиснувшемуся к нему узким проходом Ртищеву он стал объяснять, плача от дыма и захлёбываясь кашлем, что нашёл причину. Глеб лазил в дымоход длинной кочергой. Рядом валялся ворох тряпок и моток проволоки вперемешку с жёсткой канителью. Ртищев выхватил у парнишки кочергу и сам стал дальше проталкивать её в чувальный под, цепляя что-то твёрдое в дымоходе. «Уходи, уходи!» – кричал кашляющему чумазому парнишке. И так же, как до него Глеб, вытащил шмат проволоки, облепленной глиной. Огонь в печи погасил, едва понял, что нет тяги и сизый дым вместо верха и хода к котлам валит вниз в истопницкую, заполняя тесный коридор до литой двери с выбитым на ней «Товарищество Добровых и Набгольц 1903 год» и выходит за неё, в цоколь и дальше распространяясь по дому. Теперь, перепачкавшись сажей, но вытащив все преграды из трубы, чумазыми выбрались вместе из угольного подвала наверх. Глеб сильно кашлял, надышавшись угарным газом. Ртищев, не передохнув, на ходу едва взглянув на Агнию, вспомнил: «Птицы же», – и снова вбежал в дом. Вслед ему понеслись негромкие слова: «Я приду к Дереву Счастья».

Люди оживлённо переговаривались, все приободрились: обошлось без страшного возгорания.

Зеваки в разочаровании стали расходиться:

– Дымоход-то, сказывают, забит.

– Нешто это пожар?..

– Вот прошлым годом на той стороне горело так горело.

– Твоя правда. Ни одного покойника не объявилося.

В суете и возбуждении от опасного случая заговорили друг с другом Тася и Макрина Фелицатовна; сидя на качели, обсуждали своё нелепое поведение, показывая друг другу, что спасли от пожара. Экономка вынесла рукопись пьесы и коллекционную фарфоровую фигурку «Юноша с флейтой», а Тася шаль и альбом «Весна-красна. Аллегорическое шествие, устроенное на народном гулянии 21 мая 1883 г. М. Лентовским по случаю священного коронования Их Императорских Величеств. По рисункам Ф. Шехтеля». Прохожие с улицы глядели, как на открытую террасу второго этажа двое молодых мужчин вытаскивали одну за одной золотые птичьи клетки с голубыми шторками.

Когда подъехала вызванная соседями команда Сокольнической пожарной части, дело было кончено. И кончено благополучно. Манечка отпаивала Глеба, глядевшего на всех красными, как у кролика, глазами: я всё правильно делал, всё правильно, там само оно, само. Гермоген неурочно задал овсу лошадям, не зная, как отпраздновать радость избавления от пожара, способного – втустепь – перекинуться и на конюшни. Удостоверившись, что открытого пламени нет, отворили наконец все окна в доме. Прислуга сокрушалась: вот как без опытного истопника-то, едва рассчитали того, и беда пришла.

После дневного происшествия дом Грибовых затих прежде обычного. Верхний свет не погашен, но хождения, смеха, привычных разговоров за вечерним чаем в столовой нет. Все по своим комнатам. Грибов в кабинете, ему доложено о происшествии, и не один раз. Макрина Фелицатовна наверху и рано в постели. Прислугу не видно, должно быть, каждый при своих делах. Огонёк с Тасей рано расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. По дому струился лёгкий запах невыветренной гари. Спали птицы за голубыми занавесками. Но людям никак не спалось: чья же рука сотворила?

Агния сидела, не переодеваясь, на краю кровати и спорила со своим отражением в створке зеркального трюмо: идти – не идти. Бледное лицо, рыжинка в волосах в ночи потускнела. Отчего дурное настроение? Потому что чувствует, происходит что-то неправильное. Нехорошо таиться от подруги. Нехорошо прятать свои чувства от отца. Нехорошо любить низкого, подло поступающего человека, а заслуживающего уважения подначивать и дразнить. Нехорошо самой в себе не разбираться. Нехорошо замыкаться, будто ребёнок, на том, что внутри, когда утром у тебя первый день на службе в госпитале и начало взрослой жизни. Она весь вечер опасалась, что