Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

и что-то предлагают, то повариха, то горничная. Гермоген давеча: ежели вам куда надоти, барышня, так и свезу вас. А Глеб – добрая душа – играл со мною в шахматы. Он недурно играет.

– О, меня так обыгрывает! Это секретарь Лампы его натаскал.

– Вещий Портфель? – Тася лукаво улыбнулась, глядя на подругу, и прихлебнула горячего чаю с жасминовым цветком.

– Больше не станем его так называть, Тасечка. Он ведь вызывает уважение, да? Ну, что ты сегодня делала, чем занималась без меня?

– Послушай, вот сидим мы, бывало, с экономкой, сумерничаем, как с тобой, а отчим рядом считает вслух: шесть фунтов табаку по пятнадцати рублей, пять коробок пустых по пятьдесят копеек… Бурчит: цены в военную кампанию взлетели, расходы ползут. Потом станет считать, сколько на меня потрачено, вплоть до пуговиц: килограмм дамских пуговиц по три рубля. И нарочно громко произносит, чтоб укорить. А я пуговиц не теряю, у меня все пуговицы смертельно пришиты.

– Цены, конечно, взлетели. Мы книг больше не покупаем. Но зачем же вспоминать его? Кончено с ним.

– Нет, не кончено ничего. Бродила сегодня по вашему саду и думала. Я сегодня много думала, Огонёчек. Отчего так мало места Господу в душе моей? Или вот, когда человек умирает, не докончив мысли, что делается с той половиной, какую недодумал? Вот говорят, смерть начинается с рождения. А рождение от какой точки идёт?

– Ты ставишь сложные вопросы, за что и люблю тебя.

Огонёк вытянулась, устроившись полулёжа, и притянула к себе на тахту два журнала со столика.

– Лампа передала свежие номера «Модного света» и «Красивой жизни». Тут не ставят сложных вопросов.

– О, только не перья! На мне они глупо смотрятся.

– Тут всё больше о помаде для волос, о смене пробки на флаконе мужских духов «В память столетия Отечественной войны 1812 года». В 1914 году – пробка в виде хрустального орла, нынче рекомендуют покупать с пробкой «грудь женщины».

– Пфф… грудь женщины? Ты шутишь… – Тася опустила взгляд на свою блузу из розовой ксандрейки. – Нет, уж лучше задаваться неразрешимыми вопросами, чем листать дамские журналы.

– Как стало рано темнеть… сели в сумерках, а вот черно за окном.

Агния вскочила, едва попав в стерлядки, прошлёпала до двери и повернула выключатель. Свет в открытых плафонах люстры победно вспыхнул. Задержалась у окна.

– Сегодня какая-то опереточная луна. Будто из картона вырезана для театральных декораций. Ах, как стала уставать… Трудно.

– Да, трудно. Нет ни одного дня, какому можно было бы довериться, – глухо из глубокого кресла откликнулась Тася.

– Трудные дни должны быть. Как без них? Но зато ощущаю в себе чувство нужности.

– Мне даже это не придёт: ни любви, ни ночи с мужчиной, ни родов, ни чувства нужности. Я поломанная.

– Кто же будет то в упрёк тебе ставить?

– В госпиталь меня не возьмут. Разве в крайнем случае разносчицей дурных новостей – долго не донесу плохое известье.

– Пусть всё будет не так. Не сковывай руки Богу.

– Огонёчек, Господь не посылает мне утешения. И никого навстречу. Люди думают, такую легко взять – ломаться не станет. Но у меня ведь не голова калечная. Я и Протаса Иваныча давно поняла. Он молодого женского тела хочет и обязательно чтобы с изъяном. Он ведь к Иде теперь не ходит. Не знаю, что у них там вышло, но не ходит.

Огонёк подошла к креслу и обняла Тасю за плечи. Надо как-то дать ей почувствовать безопасность.

– Какие страшные вещи ты говоришь. Но ты больше не бойся его. То кончилось. А наш дом не рухнет.

– Он страшнее, чем думаете. Вы потешаетесь над ним, он кажется вам карикатурным. Он вас не любит, бесится, злится. Но чем-то привязан к Максим Андреичу.

– Может, в долг просить готовится?..

– А теперь и подавно не отвяжется из-за меня. Думает, сюда меня приютили с целью добраться до голофтеевского наследства.

– Пф-ф… Это папке-то нужно чьё-то наследство?! Глупо как.

– Он отвратительный человек, ты не понимаешь. Он ведь собак бродячих ловит и шкуры их сдаёт за телячьи.

– Как?!

– Да, Огонёчек, бывают такие люди. И на исповедь ходят, и к причастью. Когда я только думаю о нём, у меня разыгрывается мигрень.

– Завтра пошлю Глеба в коровинскую аптеку на Петровку, там появились китайские мази: пахнут резко, но натираешь виски и о мигрени забываешь.

– В коровинскую? В том доме Чехов жил и там впервые читал «Вишнёвый сад».

В дверь будуара постучали. Оказалось, обойщик просит взглянуть на его работу. Огонёк оставила подругу одну и прошла мимо клеток с жёлтыми прыгающими пернатыми комочками в Тасину комнату у площадки парадной лестницы. С обоями в мелкий цветочный узор действительно стало светлее. Получив одобрение, обойщик принялся убирать следы своей работы и расставлять на место мебель. Возвращаясь в будуар, Огонёк услышала голоса у себя в кабинете, вспомнила, Глеб спрашивал разрешения прочистить решётки. Худенькая скрючившаяся в кресле фигура подруги напомнила ей ребёнка, уснувшего в родительском кресле. Как же живут люди, лишённые доверия к Богу? Могут ли они быть полноценно счастливы, полнокровно, полно и безоговорочно счастливы, как она сама?

В кабинете напротив будуара истопник в сопровождении лакея чистил вентиляционные решетки на стене и квадратные отверстия с латунной крышкой в полу.

– Научу тебя прогону воздуха тута, гляди в оба.

– Так гляжу.

– Так не в окно, а сюда. Эвона как, фабрикантша – девка непорченая, а у ей цельный кабинет и «бу-ду-ар», смешное слово…

– Наши хорошие. Бывают баре отвратные, как кожевенник. Он давеча в столовой слизывал студень с блюдца…

– Жёлудь то исть?..

– Ну да… Скажи, на жирного крота он похож, верно?

– Ага, крепко машет.

– Я ему подавал, и так хотелось завалить тот студень ему за ворот… Чуток балясину не выломил, вышедши. Во, синяк, как давил.

Глеб указал на кожу между большим и указательным пальцем. Влас хохотнул.

– А и завалил бы ему за шиворот… хряку толстошеему.

– Что ты…То гость хозяйской. И Таисию Осиповну жалко… отчим ейный.

– Хозяйской, хозяйской… Они ксплутаторы над нами. Тебе бы в один кружок сходить, правду там такую говорят, голова рухнет. Товарищ Егор сказывал, к простому люду относятся хозяева, как к пикантропу.

– Питекантропу.

– Ну вот поссал я давеча, то исть за дровяным сараем. А тут Максим из оранжереи. Выхолостил меня. Знаешь, как он умеет, глаз прищурит, бровь подымет, губы подожмёт и тихим голосом… так что аж…

– Что стыдно становится?

– Да что стыдно… Обида гудит, как вода в котлах. Мне в такой момент крушить хочется, схватить полено и крушить…

– Что крушить?

– А всё. Чувствую, что ничего против него не могу, тем