Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

В другой раз встретил Иду на базаре, её красная юбка, манера насмехаться прямо в глаза, не стесняясь: мол, здесь чисто дело, чего коситесь, – обращала внимание. Ида ходила в сопровождении девушки, чья рука продета была в ручку плетёной корзины с зеленью и рыбными хвостами. Увидав Олега Львовича издали, Ида приветствовал его громко и непосредственно, словно трёх годов ребёнок, чем собрала вокруг толпу, понимающе глазевшую на молодого человека. Плечо у Иды зажило, она пока не носит тяжёлого, но уже играет на гитаре и повторяет своё приглашение. Ртищев обещался. И пришёл.

Случилось то в Белое воскресенье Пятидесятницы, его угощали и пирогами, и мадерой, и романсами. А когда девушки ушли в лавочку, Ида вдруг захотела облегчить душу – ей важным оказалось перед лучистыми сероватыми глазами оправдать себя. Рассказ, беглый и без подробностей, оказался страшным. Потому, вероятно, что эта миниатюрная, чуть полноватая немолодая женщина, пережив острую несправедливость, так запросто о ней говорила. Тяжесть вины саднит душу, тяжесть обиды во сто раз более. Ида из той породы, что ладно скроена и так останется на многие годы. Морщин на лице мало, славно молодит её открытая улыбка, и, может быть, только шея выдаёт возраст. Она ласкова и заботлива и, кажется, без заднего ума откровенно располагающа. У неё есть сын, который при ней не рос. У неё есть человек – беда её жизни, отец её единственного и позднего ребёнка. Оба они находятся в Москве, но ничего не знают друг о друге: один считает себя сиротою, другой уверен, что блудня тогда же избавилась от дитяти, когда он велел ей. Прежде люди вызнавали и помнили до девяти поколений, чтобы случайно не породниться с роднёй. Иде выпало родить сына от своего троюродного брата, с которым сошлась в городе Ейске. Она вовсе не дешёвая кокотка – тут другое. Говорит, женщина может принять безделушки, но подчиняется она не за них: иной раз ни золота не нужно, ни шёлка на юбки, сама пойдёт от горя или от собственного гибельного решения отдаться. Деланый смех, бархатные глаза, за которыми – промельк потерянности, выдают сложную судьбу. Она добра и открыта, умна – не отнять. Одновременно и крепка духом, и слабовольна. Бывает, что человек цельный, нетрусливый перед врагом своей радости пасует. Есть у такого типажа слабое место – привязанность к дурному партнёру, всю гнилость которого понимает, да отстать не в силах. Ртищев подумал: что же всё-таки в её натуре задевает даже малознакомого и заставляет задаваться вопросом, откуда берут силы жить люди несчастливые.

Больше с Идой встреч не случилось, но имя её нет-нет да доносилось до слуха Ртищева то в Большом доме, то на Малом дворе. Как-то Илья Грибов проговорился, а то Глеб полушепотом поминал «турку захваченную» и делал многозначительное лицо, мол, знаешь, чем тут пахнет – запаренной горчицей, папоротником и крапивой, известным выморочным отваром. И всегда вокруг её имени словно завеса табу, недоговорённость запретного.

Идя сегодня с Генеральной по Лаврентьевской, Ртищев решил срезать угол и пройти к себе во флигель не улицей, а через Малый двор, так ближе будет, чем обходить до угла Введенской и через курдонёр с английским газоном к флигелю же возвращаться садом. Едва перешёл тихую мостовую к дому двенадцать, как услышал вопли за оградою Малого двора.

– Ой, выносите святых! Ой, Зиждитель мой… Помре, помре…

У каретного сарая собралась толпа: несколько человек прислуги и девушки – Агния Грибова, Тася Голофтеева, горничная Маня. Все обступили лежащего на земле кучера. С высокого крыльца свешивалась туловищем Макрина Фелицатовна, пытавшаяся, заглянуть за угол дома.

– Ой, святители! Спина отымается… Нутро горит…

Наклонившиеся над беднягой переговаривались: «Да где он так? Да что случилось-то? Да звать ли доктора? Пока доктор прикатит, тут покойник случится… Ага, вот-вот преставится…»

На подошедшего Ртищева обернулись растерянными лицами Агния и Тася. Агния без обычной колкости, даже, кажется, обрадовалась.

– Олег Львович, как назло отец не дома… То ли посылать за Спасовым, то ли просить у Лампы везти его на моторе в ближайший лазарет. Хоть в Бахрушинский на Стромынку.

Агния смотрела испытующе, чьему совету ей следовать.

Ртищев отложил под дерево синий портфель.

– Прежде скажите, что с ним?

Наперебой несколько голосов бросились объяснять и показывать на толстенные, в обхват двух рук столбы, валявшиеся сбоку сарая. Кто, куда, зачем тащил – не поймёшь, но один вид брёвен внушал опасение.

– В лазарет его.

– Ага. Там окажут пособие.

Гермоген корчился в ногах собравшихся и умолял:

– Не бросайте имярека, втустепь… Образа несите…

Олег Львович скомандовал дворнику и Глебке поднимать кучера за ноги, сам схватил его под мышки и приподнял. Кучер заверещал пуще. Втроём подтащили его к скамье у качелей. Влас участия не принимал: прислонился к стволу груши и, держа руки в карманах, наблюдал за происходящим. Макрина Фелицатовна скрылась в доме, перебираясь к другому крыльцу, где стало бы лучше видно. Остальные перешли туда же, к качелям. Горемыка-кучер закатывал глаза и перестал вопить, лишь тяжело дышал разинутым ртом. Уложили на скамью. Ртищев вскочил на лавку в ногах Гермогена и стал поднимать его ногами вверх, головой опуская вниз на траву. Люди ахнули: чего удумал с несчастным! Издевается. Кучер непокрытой головой касался земли, Ртищев принялся тихонько его потряхивать, раз, другой, третий. Толпа онемела. Кучер затих, глаза его запали. Застыла на крыльце Макрина Фелицатовна, в гримасе её можно было прочесть утроенное «кошмар и ужас». Влас вытягивал шею, пытаясь за спинами стоявших разглядеть манипуляции с телом, но ближе не подходил. Вскоре Ртищев, красный от натуги, сам тяжело дыша, спрыгнул со скамьи и медленно опустил ноги кучера. Вялое тело распласталось на траве. Никто пока не понимал: это конец? выдохнуть? бежать за лекарем или за попом? Недоумённо переглядывались и всматривались в лицо бедняги. Но Гермоген открыл один глаз, заморгал другим, уставился на Ртищева, засучивающего рукава белой сорочки, будто собирается месить тесто или массажировать. И «больной» вдруг уселся на траве, заулыбался, снизу ошалело глядя на всех: «Жив, втустепь!» Глеб подал ему руку, кучер встал осторожно, прислушиваясь к себе, но боль ушла так же внезапно, как и накатила.

– Ты помирать собрался? – спросил Ртищев кучера.

– Егда это?

– Да вот только что!..

– Должно быть, так.

– Для чего же?

– Сиречь для полной неясности…

– Чудной ты человече, конюх!

– Так уж, так уж…

Гермоген виновато улыбался. Ртищев от души рассмеялся.

Через минутку кучер, бледный, пошатываясь, но самостоятельно отправился в конюшни – на койник залечь. Народ разошёлся. Макрина Фелицатовна подозвала к себе Манечку – за подробностями. У гигантской груши никого.