Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– А он?

– А что он… Спрашивает: «Влас, сын Никаноров, по нужде до сортира дойти не могёшь, в зверинце проживаешь?..» Как меня суровость его обижает… Скажет и пойдёт. И выслушивать не станет. И не нуждается. Ну и хер с ним, и мы в нём не нуждаемся.

– Так-то ты о хозяине? Мне бы вот тятенькой его звать…

– И я когда-то называл… тихо, про себя то исть… не знает он… Но не нужны ему наши чуйства. Он кто? «Верхний». А мы кто? «Нижние». Он собаку свою больше тебя любит, собаку больше человека?! Отравлю я её.

Глеб выронил щётки из рук. Влас из-под потолка с деревянной стремянки хмуро глянул вниз: чего там, растяпа?

– Пенелопу-то за что? Она старая… И к Максим Андреичу ты напрасно зол. Тебя из участка вызволили.

– Так он лишнего работника в дому имеет, поди плохо. Когда с фабрики в свой дом привёл, не усыновил же…

– Ну, загнул! Он кров тебе дал, харч, одежду.

– Вот счастье-то. Сваво дома нету у меня, как и не было.

– Ты ведь нарочно в подвал спустился и в истопницкой живёшь… Назло старику. А комната пустует. И у меня своя комната есть, и канарейки вот есть, кормят нас от пуза, не журят, чего ещё желать?

– Нету тута ничего твоего, чучел! И комната не твоя. Вот кабы твоим стало да моим. Но и моего ничего нету, окромя сажи.

– Запутался я что-то… По-твоему выходит, Максим Андреич и нас с сестрой в семью записать должен? Манечка и так в «верхних» ходит. Да и я хоть в лакеях, а как в семье живу.

Влас бросил работу, уселся на площадку раскладной лестницы и сверху вниз снисходительно смотрел на напарника.

– Ага, на бабьем положении. Бегать по дому с салфеткой… Подай-принеси. А сам-то чего хочешь?.. Поди другого?! К примеру, фабрику в кармане иметь аль хоть лавку свою, так ведь?

– Не, я путешествовать хочу, вот, к примеру, Нансен исследовал севера и стал знаменит. А мы с Олег Львовичем…

Жалость и презрение мелькнули во взгляде Власа.

– Нет, ну экий ты чучел, Глебка. Ничего дельного из тебя не выйдет. Манька пусть выше всех живёть, под чердаком в антресолях, да к «верхним» не относится. Про сеструху твою то исть не скажу более, хотя и распирает. Все жданки съел. А вот что падчерицу Жёлудеву жалеешь, то глупо. Ишь заботчик какой нашёлся. Она хоть и хромая, а при деньгах, за чё такую жалеть?

– Так не женится никто вовек. А глаза у ней…

Влас перебил, не дослушав:

– Вот захочу и женюсь. Чего вылупился? Капитал за ней, говорят, стоящий.

– Зачем шутить над калекой?.. Вон Макрина Фелицатна – в старых девах проходила. Как полжизни изжила, а не целую жизнь. Только вроде могла бы устроиться, а Жёлудь коленце выкинул.

– И правильно, не собирался он. Это я Манечке слушок подкинул, она по дому и разнесла. А оказалось, наоборот, другая в невестах. Вот Макрину и корчит, и корёжит, что хромая тута живёт.

– Да что с тобою, Власка? И слухи, и враки, и подпольный кружок. А тот товарищ Егор… он ведь политический? Узнают, что будет тебе?..

– Ляпнешь кому, задушу. И Нансен твой не поможет, и секретарь с портфелем. Ты, дурень, не понимаешь главного, не в товарище Егоре дело: за ним гляди, выше его, дальше. Там такие силы стоять… Нам надо их держаться ноныча. Когда дело своё провернут, всех, кто с ними шёл, наверха подымут, должностя дадуть. Зачтётся нам, что вовремя примкнули.

– А они точно наверху будут?

– Точно. С ручательством.

– Что за дела у тебя с ними?..

– О, дел они наворотят таких… Мы и придумать себе не могём. В новом мире жить станем, Глебка! В свободном, нашем, пролетарском. Хозяевами станем.

– Хозяевами?!

– Вольными людьми, неподвластными. Едешь куды хошь. Ни документ тебе никакой не нужон будеть, ни пачпорт то исть.

– И на Северный полюс?

– Куды хошь, чучел… Жалованье отменят, всё бесплатно получаешь. Люди сравняются. И крестьянин, и трубочист, и кочегар над богатеями. А буржуям каюк. Некоторым «верхним» даже подмогнём попасть в преисподнюю, пинка им под зад для прыти. Чужие мы с ими.

Влас спустился, сложил деревянную лестницу в столбик, продел её на плечо и пошёл вон из кабинета, прикусывая на ходу нижнюю губу, как бы пережёвывая одну тугую думку. Глебка бросился собирать с пола инструмент и паклю.

В полуподвале истопницкой Влас Асинкин загородился от всех не только литою металлическою дверью с выбитым на ней «Товарищество Добровых и Набгольц 1903 год», но и своими тяжёлыми думами. Массивная дверь, не всякому поддававшаяся и отгораживающая из соображений безопасности печь и котлы от жилых комнат, запиралась на круглую ручку, как переборки запираются на подводной лодке. Десять котлов с заклепками и вентилями, каждый по четыреста литров, шиберная заслонка с ползунком и отметками «Открыто» – «Закрыто», сдвигавшаяся против часовой стрелки и открывающая десять других заслонок, печь с алчным жерлом и груды угольные, жаждущие жа́ра – вот и всё владение истопника Власа. Когда печь горит, шибер прикрывает дымоход. А как в топке всё прогорело, нужно перекрыть трубу. Тогда оставлять открытыми заслонки котлов нельзя. Шибером можно регулировать тягу – тут искусство истопника требуется. Горячий воздух по трубам нагревает комнаты: сперва привратницкую, потом залу-столовую, приемную, переднюю, кабинет, спальню, ванную и людские. Идёт тепло и вниз – на кухню к поварихе, и вверх – в комнаты экономки, в гостевые, в будуар, во второй кабинет, во вторую спальню и под чердак к светёлке горничной. Влас представлял, как тепло труб запущенной им системы стремится в комнатушку под чердаком, нагревает её пространство, кровать, матрац и одеяла на ней, девичью сорочку, брошенную на деревянное изголовье, и девушку, нырнувшую нагишом в прохладу белых простыней постели. И только та точка подъёма в замкнутости системы труб мирила его с нахождением в ставшем ненавистным ему доме.

Вечером того дня, как отпустили его из участка, предстал Влас Асинкин перед хозяином. Разговор с Максимом Андреичем вышел коротким. Сперва у Власа слеза стояла в глазу, хотелось обнять спину старика, ковырявшего кочергой хрупкие угли в остывшем камине. Расчувствовался, не так часто они вдвоём оставались, с глазу на глаз. Но поняв, зачем его призвали, и вспомнив, что из участка не вызволен был, всё сполна отсидев, разозлился сызнова. Примерялся, как яшмовым пресс-папье швырнуть в Грибова. Остыл, глядя на собачьи лапы, торчащие из-под письменного стола. Выслушал вердикт и ушёл под пристальным взглядом Пенелопы. Лучше б отчитал его Максим, увещевал бы, нарекания сделал. А то всё