Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Ртищев, отмывшись от сажи, у себя в комнате утюжил белую сорочку, будто в уличной ранней тьме можно разглядеть складки и помятость. Но если от людей тьма и скроет мятое, самому неопрятность нестерпима. Сверху надел френч, застегнув почти под стоячий воротник, оставив ворот лишь на две пуговицы свободным. Чем ближе подходил вечер, тем сильнее возрастало его волнение: вызван к Максиму Андреевичу. Волнение не удалось скрыть даже на докладе у патронши.

Евлампия Павловна, не удовлетворившись слухами и пересудами, вызвала секретаря в подробностях узнать о переполохе в Малом доме. Евлампия прохаживалась между сидящим в кресле супругом и стоящим секретарём, с рассказа о суматохе перейдя на недальновидность поступков и болезненную отрешённость Максима Андреича. Негодовала из-за отказа Грибова-старшего заявлять в полицию на бывшего истопника, имея на его счёт подозрения. Илья Максимович соглашался с супругой, Ртищев молчал, выдерживая нейтралитет и поглядывая на ковровые часы, которые то и дело загораживала головка с марсельской волной, подчёркивающей хрупкость женской шеи. Казалось, Илья восхищён тем, как соблазнительно Лампа нервит, и даже не собирается вступаться за отца. А Ртищеву не по рангу вмешиваться – тут семейные дела. Насладившись описанием несостоявшегося пожара, осудив за глаза свёкра и находя одобрение мужа, Евлампия принялась расспрашивать о собаке, кто тут причиною. И, не получив вразумительного ответа, отпустила секретаря, предварительно уточнив расписание на завтра. Секретарь на память назвал две поездки и два приёма дома.

Теперь же, одевшись, Ртищев вышел из комнаты, обогнул угол флигеля и вдоль него прошёлся садом, мимо молчащей оранжереи и пустующей псарни – охотничьих псов на днях вывезли, продав за город, в рахмановское имение по соседству с грибовскими Вишнями. Не луна, не месяц, что-то среднее вроде незрелой хурмы освещало влажную ночь. Без четверти одиннадцать прошёлся возле Дерева Счастья, длинные стручки катальпы раскачивались на ветерке, как коклюшки, только что не позвякивали. Карманные часы Габю идут точно, минута в минуту; Грибов назначил секретарю на одиннадцать, до того вызвав на доклады всех домашних. Зябко. От конюшни слышно уютное фырканье лошадей в стойле. За уличной оградой брезжит электрическим светом фонарь и освещает часть палисада перед домом. Двор и сад в мятной лунной полутьме. Повернув в сторону крыльца, Ртищев вдруг заметил человека, ловко перепрыгнувшего через ограду со стороны Хапиловки. Машинально остановился у дуба, не выдавая себя и наблюдая: за «пожаром» ещё кражи не хватало. Тать, распрямившись после прыжка, сперва замер на полусогнутых, затем уверенно пошёл под окошко привратницкой, опрокидывающее свет на ступени и в песок возле кривой берёзы. В оконном отсвете Ртищев отлично разглядел фигуру истопника Власа и, не раздумывая, шагнул вперёд. Влас не испугался, не спрятался.

– А… секлетарь…

Ртищев сократил расстояние, так что близко видел встречный острый взгляд. Хотелось боксировать наглую физиономию. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Ты людей чуть не погубил!

Влас кутался в накинутый на плечи пиджак, руки держа прикрытыми.

– Слыхал за пожар… Во как у них тута без Власа-то Асинкина. Ить ведь на меня все укажут?

Ртищев опустил руку на плечо Власа.

– Ты мог людей уморить. Понимаешь, бездушное ты существо?

Влас плечо резко высвободил. Пиджак скособочился и повис на другом. Ртищев наддал вперёд, видя нахалистое спокойствие истопника.

– Совестить станешь или драться? А докажи, что я! Может, какой никчёмный обормот натворил…

– На мальчишку свалить хочешь? Пожарные видели пробки. Ты сейчас зачем тут?

– Ты, что ли, в сторожах? Но те могу сказать. Сюда фабрикантша выйдет, хозяйская дочка.

Ртищева как сквозняком обдало: «Агния Максимовна к эдакому чёрту? Но как уверенно говорит, ухмыляющаяся рожа!»

Влас с жадным вниманием наблюдал за чужим замешательством.

– Ты тут помешаешь, секлетарь. Третий лишний… Мы к папаше ейному идём под благословение. Прямо щас.

По спокойствию истопника видно, пришёл не со злом. Не таится и уверен, что к нему выйдут. К отцу пойдут?.. Ртищев резко повернул обратно, в сторону пролома в ограде. Пройдя несколько шагов, опомнился: чего же поверил подлецу? Вернулся. Не доходя до крыльца, услыхал скрип отворяемой двери. В тёмном проёме фигура девушка. Влас вбежал и обнял её, укутав полами пиджака, как крылами. Девушка прильнула к нему. Ртищев снова развернулся и, больше не оборачиваясь, пошёл к флигелю Большого дома: Максим Андреичу сейчас будет не до него – за благословлением придут.

Тася молилась медному трёхчастному складню с ликом Богородицы «Умягчение злых сердец», который всегда держала при себе. В красном углу комнаты висел киот с отделанным жемчугом образом Троеручницы с Предвечным Младенцем в размер храмовой иконы. И Троеручнице она молилась. Но образок, оставшийся от мамы, всё же ближе, привычней. Тут в комнате всё для неё устроено, как для ещё одной дочери Максима Андреича, тут все её привечают и утешают. А сердцу неспокойно. Не из-за того, что Жёлудь грозится иск в суд подать об отчуждении имущества и наследства, не оттого, что и половины её вещей не отдал, когда за ними посылали из грибовского дома. А беспокойство сердца по свежей совести идёт от любви, какая не имеет права на существование. Любит она низкого, дурного человека, недруга своих благодетелей. Что за несчастливая судьба, во всём несчастливая! Даже первое настоящее чувство её – влюблённость в издевателя и глумотвора. Влюбилась в истопника давно, ещё проживая у себя на Генеральной и приходя в грибовский дом в гости. Едва не поверила в судьбу, когда через дурное событие пришла к хорошему: Малый дом стал её домом. Перебралась ближе к любимому. Навязчивая идея отчима взять её в жёны, срыв и нервозное состояние привели к лихорадке. Её выходили, приютив, а она теперь таким-то добром отвечает на их добро. Не сообщает Максим Андреичу, что виновник нынешнего пожара назначил ей, как тать, встречу в грибовском саду за час до полуночи. Тася боролась сама с собою, с воображаемым Власом, но Влас победил.

Зацепив на все крючки цветастую кофточку на ватине да накинув вязаную шаль, пригасила свет настольной лампы, стала медленно, покачиваясь, выбираться со второго этажа по крутой, в два пролёта парадной лестнице. Она скажет ему, что жить счастливо можно, делая добро, не обижая людей. Скажет и вернётся к себе. Шла, репетируя речь и одновременно молясь, хоть бы никого не встретить из домашних и прислуги. Сердце колотилось громче каблуков, где один с надбавленной высотою. Дом спал, собаки нету. Не спалось, похоже, лишь Огоньку: из-под двери её спальни виднелась