Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

расчёт да подъёмные. До утра старик дозволил остаться, сжалился. Ну, поглядим, кого жалеть придётся. Такое ещё у тебя в дому содеется, Максим! Следующей ночью Влас, накорябав записки, назначил свидание в саду хозяйке и хромой козе, – кто-нибудь да выйдет. Что дальше станется, он пока не придумал. Но кто из двух выйдет, через того и поведёт свой разговор «нижнего» с «верхними».

Дневник отлучившегося

Задолго до войны возвращался с Рогожского посёлка, куда по два раза за год наведываюсь. Не одного согласия мы с поповцами, да одного начала. Велел Гермогену въехать на фабричный двор и ожидать внутри. Сам же, загодя спешившись, к воротам подошёл. Слева от проходной будки сидит старуха на ведре. Доподлинно говорю, на железном ведре. Юбками дырявыми ноги впереди прикрыты, а сбоку-то не расправила лохмотья, и ляжка костлявая торчит.

– Ты, старуха, чего ж сидишь на ведре?

– Да стыдная болезнь у меня, батюшка.

– Какая же?

– Да безбожно ссусь.

– А лет тебе сколько?

– А и считать перестала. Поди, за девяносто.

– Что же родные не глядят за тобой?

– Как последний сынок у меня преставился, младший, так невестка и выгнала, жёнка евонная.

– А городовой тебя не гонит?

– Дык, сведуть в околоток, косточки на ночёвке погрею. А утром вон выкинуть.

Старуха смеётся, ощерив беззубый рот.

– А в девках, поди, красива была?

– А и красива. Троим отказала прежде четвёртого.

– А знаешь, чья фабрика тут? Под чьими воротами сидишь?

– Как не знать. Грибовская. Тута я не работала, но слыхала, Грибов своих стариков-работников в Дом призрения пристраивает. Вот смётку имею, вдруг свезёт, увидит он меня тута и спросит, чего, мол, Калистратовна, на ведре-то? А я яму и брякну: ссусь, батюшка-барин, и дохтора ни на чё не способны ноныча. К дохтуру я фабричному обращалась, да он злой как собака.

– И что же, дождалась Грибова?

– Не-а, не сподобилася. Грешна.

И снова хихикает по-девчоночьи.

– А в чужой дом пойдёшь, коли люди там добрые?

– А богатые люди-то?

– Нет, Калистратовна, не угадала. Среднего достатка.

– К бедным пойду, мил человек, к богатым не пошла бы.

– Ну, тогда пришлю за тобой коляску.

– На извозчике поедемо?

– Лучше. С эквитом на козлах.

– Ишь ты… Далёко ль ехать?

– Поблизости. Жди тут. Да ведро не позабудь.

Привёз тогда старуху к Иде. Не скажу, что обе обрадовались. Иде в тягость, а старуха, видать, знала, что за дом. Но сошлись тут же при мне, обе характером, похоже, лёгкие. Обсудили втроём, какой угол Калистратовне в «покоях» за торговой лавкой выделить. Комнату решили не разгораживать, а переделать под жильё одну из кладовок, где хранится товар дамского конфекциона. Калистратовна радовалась: от её «кельи» до отхожего места близко. Девушки помогли обустроиться и стол накрыли в кухне. За чаем, а после и за сливовой наливкой повёл я с хозяйкой разговор о плате за старуху, назначил небольшую ежемесячную пенсию: для меня гроши, для Иды – серьёзное вспоможение. Девушки весёлой старухе вроде даже обрадовались: бабушкой нам будет. Остались мы вдвоём. Ида, выпив, погрустнела, слеза переливалась в раскосых глазах. Вспомнилось прозвище – «турка захваченная» – так её, говорит, ещё в Ейске звали и в Москву за ней притащилось. И как понял, печаль её в том самом «враге радости». Но печаль быстро сменилась на заводной огонёк, какой от выпивки случается и выдаёт пьяненькую женщину.

– А признайся, Ида, ты и меня ведь в черёд своих гостей записала?

Хохочет, голову назад закидывает, шею полненькую обнажая. Вижу: записала. И тут меня холодная дрожь по всем нервам пробрала, про дом вспомнил, про Агницу свою. И себе не хотел признаваться, что подступило, что возжелал чужого тела, на миг поддался той слезе в карем глазу, той шее белой, завитку на виске… Ида, видать, поняла, схватила гитару и под неё запела, близко мне в глаза глядя. Голос с вкрадчивой хрипотцой; но не расположен я к романсам. Да и к романам тоже.

Ах! Да пускай свет осуждает…

Всё ложь и ложь; но в смысле строгом

Не дам я обмануть себя.

Теперь клянусь, как перед богом,

Что страстно я люблю тебя!

Ах! Да пускай свет осуждает…

Гитара расстроенная, врёт. Ида опять подливала, да я отказался. Дело решил, ехать надо. На обратном пути весел и спокоен – чужой старухе помог. И даже гордился – каков благодетель. Старухе-то, должно быть, кто-то указал, вон, мол, грибовский фаэтон катит, вон с горы-то шибко идёт, всё ближе-ближе, уже и манишка на вороном видна, гля-ка… Соврала, что не узнала, хитра старушонка – а и ладно. Ехал и пыжился, вот, погляди, Господи, каков раб Твой, щедр и милостив. Добр, весел, доволен собой. И так возгордился, так широк стал, что уж и фаэтон рабу Божьему узок. Ан, тут же пришлось умалиться. Дома, оказалось, ждёт горе. Ехал, ехал и не знал, что дома ждёт горе.

Врождённый порок сердца – велено докторами присматривать за тобой неотступно, при приступе дать кислороду, звать лекаря. Рожать тебе не дозволяли, а ты родила четверых дочек и мальчика. Истратилась. Няньки и девушки-работницы по кухне сплетничали про тебя: хозяйка, мол, даже лапши сама не раскатает – нету силы в ней. Твою болезнь мы скрыли от священника венчающего. Ты была нездорова, но настояла – скрыть и поспешить. Брачный обыск нам выдали через три недели и тогда назначили дату свадьбы. Жена моя, ни разу я не пожалел о своём выборе и решении, пусть даже отошёл от своих принципов на полшага.

Я любовался на твоё изящество, грацию, твою тонкую кость, лёгкий летящий шаг. Я видел счастье. Всегда рядом. Домашние старались ни на минуту не оставлять тебя одну. Но как стремительно движется человек навстречу своей смерти… Когда его охватил поток последнего пути, ничем не удержишь. И судьба словно отлучает того, кто может сломать её игру.

Самый страшный жест, когда человек закрывает глаза человеку.

Ты знай, с Идой у нас никогда ничего не было. Ты зря послушала. И ту напраслину на меня зря возвели. Догадываюсь, кого делишки. Ключница Малуша наврала в своём романе. Никогда никому не читать бы плохих романов! Глебка не мог быть моим сыном, он от того её «врага радости». В час для Иды тяжкий, крайний, когда на смерть отчаяние человека выводит, помог я, взяв её ребёнка в свою семью, а чтобы дурных разговоров не ходило, принял в дом сразу двоих детишек, подобрав ещё и девочку из погорельцев в Вишнях, да представил их всем и им самим как