Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

полоса света. Лестница освещена люстрой на подвесе. Огонёк, поди, станет ещё спускаться за чаем. Неслышно дошла Тася до последней ступени, остался шаг в тёмный полукруг залы. Но тут донёсся шум сливаемой воды – кто-то есть в уборной привратницкой. Прижалась к ореховой панели спиною, мрак под лестницей укрыл её. Квадратик света от витражного стекла прокатился по полу, дверь захлопнулась, и свет погасили, повернув выключатель. Выждав минуту, закачалась дальше по коридору в привратницкую. Отвела чугунную щеколду, входная дверь на крыльцо протяжно заскрипела, напугав. Но больше Тася напугалась порыва Власа: тот вдруг бросился вверх по ступеням и крепко обнял. У Таси закружилась голова – да, Влас победил.

Огонёк наверху, переодеваясь ко сну, расчёсывая перед зеркальным трюмо путающиеся на концах кудри, рассудила и решила вовсе никуда не выходить этой ночью. Ругала себя за слабость: в суматохе пожара проявила благодарность. А теперь, когда всё улеглось, остыло, – одумалась. С секретарём Лампы при свете дня объяснится как-нибудь.

Откинула покрывало, хотела лечь – назавтра трудный день, новая жизнь. Но вдруг потянуло поделиться с Тасей тем, что, окончательно повзрослев на курсах, стала отходить от своей дурацкой детской влюблённости в истопника. Отходить стала из-за случая с котом под подолом тёткиной юбки и даже раньше. Издевательство над Гермогеном усилило охлаждение. А сегодняшнее задымление не затмило, а развеяло сомнения и окончательно отвернуло. Бывает, что дым, сгущаясь, развеет бо́льшую мглу.

Вот прямо сейчас рассказать про себя прежнюю, Власову, и себя нынешнюю, ничью. И пусть Тася ругает, так и надо, так и надо. Под дверью Тасиной комнаты слабая полоса света, должно быть, всё про Гринёва и Машу читает. «Тасечка, не спишь?» Нет ответа на стук и вопрос. Постель не разобрана. На столике прикроватном лежит маленький дорожный образок, а рядом «Капитанская дочка». Из книжки выпала записка: «За час до полуночи выйди-ка в сад. Ждать буду. Влас Никаноров Асинкин».

Агния вернула записку на столик, постояла, оглядывая комнату. Выходя, плотно закрыла дверь за собою. На своей и вовсе задвинула миниатюрный латунный шпингалет. Гудели ноги от бегания по улице в поисках Пенелопы. Собака, должно быть, куда-то забилась в саду, то ли испугавшись дыма, криков пожарного расчёта, то ли из вредности и обиды, когда людям оказалось не до неё. Трудный день, пожар, пропажа собаки. Нелепое свидание. Теперь вот Тасина тайна. Вспомнились слова отца о «состоянии разобранности на части». Легла в постель ничком, чувствуя, что окончательное взросление – вещь болезненная.

Дневник отлучившегося

Вчера посетил Московскую купеческую управу и Торговый банк, где многие из знакомого мне староверского купечества держат свои капиталы. Сегодня съездил в Землеустроительную комиссию, в адвокатскую палату. Уладил дела с завещательными распоряжениями и наследством младшей дочери. Вышел от присяжного поверенного с пустыми руками, кое-что городу завещал, всё моё теперь у Илюши и Агнии. И дачу в Вишнях отписал, за собой ничего не оставил. Законником Хлебовым, зятем моим, факт зафиксирован в конторе, чин чином. Надеюсь, не выгонят дети отца, доживающего свой век. Пустые руки. И такое облегчение вдруг. Осталась у меня одна твоя могилка под Преображенской часовенкой.

За мысль – не за действие, а за высказанную вслух мысль о снятии с себя обязанностей по фабрике, о раздаче капитала, о передаче части имущества городу – купечество в клубе уже косо смотрит, оценивает как городского сумасшедшего. Ещё шаг – и вокруг в собрании будут одни пустые кресла. Ощущать себя центром внимания среди пялящих на тебя глаза малоприятственно. Стало быть, одна мысль, одна только мысль отделяет нормального от объявленного сумасшедшим.

Вернувшись от поверенного, застал в кабинете поломойку, какая отдраивала полы и убирала пыль под присмотром Макрины Фелицатовны. Макрина не первый день ищет мои дневники. Напрасно. Написанное всегда со мной, его не протрёшь от пыли. Телефонировал Кекушеву, что-то редко стал заглядывать Лев Николаич. Дома архитектора не застать. Супруга его, кажется, Анфиса Ионовна, недовольным тоном сообщила, что муж пропадает в «жёлтом доме» – так обозначила она недавнюю стройку больницы для делириков на Преображенском Камер-Коллежском валу. Всякий раз выбираясь к тебе, моя Агница, на могилку Преображенского погоста, проезжаю мимо здания той больницы, отстроенной под стенами монастыря на хлудовские и малышевские вложения, да и моя толика в той постройке есть. Наш брат-старовер немало капиталом послужил городу. А то, что староверы для всех рублёвские иконы в подлиннике сохранили, не дали им пропасть – это ли не заслуга? А что допечатные книги уберегли? Благое дело сделано старообрядческим купечеством. Да будут ли люди помнить?

В Москве старообрядским обществом много что по совести и на века выстроено: и морозовскую ребячью больницу на Якиманке возьми, и карзинкинский бесплатный лазарет для младенцев берём на ум, и больницу Козьмы Солдатёнкова с миллионным вложением, и ремесленное училище на Донской, Варваринскую богадельню на Большой Дмитровке, Клинику кожных и венерических болезней купца Солодовникова, его же дома дешёвых квартир в Мещанской слободе для холостых и семейных под названиями «Свободный гражданин» и «Красный ромб», его же торговый пассаж на Неглинке; не забыть госпиталь инвалидов Крымской войны, богадельные дома купцов Белова и Бугрова на Рогожском, больницу на Стромынке зарайских мануфактурщиков Бахрушиных, их же «вдовье обиталище» на Болотной площади, горбуновскую типографию по переизданию древних книг, родильный корпус и корпус для душевнобольных при Старо-Екатерининской больнице на Третьей Мещанской, отстроенные на деньги купчихи Марии Морозовой, бесплатную морозовскую читальню на сто мест в Юшковом переулке, первую на Москве раковую больницу тех же Морозовых, клинический городок на Девичьем поле, Алексеевскую амбулаторию. Упомнить ли всё? Библиотек, коллекций живописи, икон, переданных в дар городу предпринимателями-старообрядцами, не счесть. В клубе сказывали, одни Бахрушины Москве-матушке на благотворительность передали под пять миллионов рубликов – щедрое пожертвование. Всякий быстро разбогатевший сибирский, ейский, зарайский купец возводит на свой нажитый капитал церковь. Купцу-старообрядцу храм возводить не дают, вдруг высоко взовьётся его колокольня?! Может, оттого города пополняются другою наградой старообрядцев – лазаретами, богадельнями, открытыми читальнями, театрами, как Московский Художественный. Может, народ Немецкой и Семёновской слободы, Яузского квартала будет помнить, что Преображенскую свечу, спасшую город от стольких пожаров, зажгли им Кабановы с Хлудовыми? Или и то забудут? Забудут «виноград земли русской» – старообрядцев, имевших, помимо бытового и личного, высший священный смысл жизни: через малое полезное веру исконную утверждать.

По приезде от Хлебова домой узнал о забитом глиной дымоходе, об Илюшиной геройской помощи. Горжусь сыном, кабы не он, страшно и думать. Наши все целы и, слава богу, здоровы. Глеб, парнишка растяпистый, повредился, но быстро оклемается. Обошлось. Выяснилось пожарной командой, дымоход не забился, а нарочно забит. Дело дурное. Виновника знаем. В полицию решил не сообщать. Сторожу строго-настрого