Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Снова повторились в её памяти слова: «Выждать нужно, выждать». Так папка сказал в ответ на её порыв ехать с санпоездом на фронт. Службу в госпитале он одобрил, а санпоезд – нет. С этим неодобрением она легла, прислушиваясь к тишине за окном – дождь прошёл, и прислушиваясь к себе – странно, прежде Тасино обвинение в предательстве задело бы сильнее, а тут вызвало лишь досаду. Первый день в госпитале, близость горячего горя, пустые глаза калек, уродливо ампутированные конечности, руки слепых, ловившие её пальцы и будто спрашивающие, но не: «Сестричка, смогу я ещё быть счастливым?» – а: «Сестричка, можешь ли ты быть счастлива за меня?» Веснушки её словно вылиняли. Ей, смешливой, больше смеяться не пристало. Руки в госпитале по неопытности обожгла бруском льда. А сердце ожглось сильнее.

Следующим днём, пока Агния была на дежурстве, Тася Голофтеева съехала от Грибовых. А ночью заоконную тишину грибовского дома нарушили странные для часов сна звуки, будто кто во дворе, не на улице, а именно во дворе, бил поленом по полену или в полночь дрова колол. Бил и затихал, словно прислушивался, и снова бил. Первым на крыльцо привратницкой выскочил Глеб в подштанниках и чёботах на босу ногу, за ним – полураздетый Максим Андреич с винтовкой «Mondragón». В саду парко и влажно, в тишине громко шлёпают капли с водостока, с веток деревьев. Глебка впереди с толстой свечой. «Ей, кто тут?» Грибов с винтовкой следом. Никого. Глухие звуки затихли. С улицы подобрался фонарь сторожа, но слишком далеко, за оградой. Дойдя же почти до пролома в стене между Большим и Малым двором, они увидели рухнувшую катальпу, словно сбросившую свои листья-сердца к их ногам. Из земли торчал рваный пенёк Дерева Счастья.

Дневник отлучившегося

На памяти возникла статья из «Новостей дня», вышедшая лет десять тому назад. Там говорилось о немецком издании, предложившем своим читателям интересную анкету: назвать десять величайших современников. Анкета вызвала интерес свыше тысячи читателей. Мы с тобой тогда обсуждали любопытный подсчёт результатов. Как оказалось, величайшим человеком нашего времени немцами признан Лев Толстой, получивший пятьсот два голоса, затем в порядке убывания шли: изобретатель беспроволочного телеграфа Маркони, драматург Ибсен, создатель фонографа Эдисон, натуралист Нансен, профессор Рентген, другие профессоры, художник – запамятовал его – и, наконец, Император Вильгельм II. Представь, Вильгельм входил в десятку величайших современников – тем самым ему отдавали дань уважения и восхищения. Теперь же он возглавляет Тройственный союз, несущий смерть и разрушения.

Спрашиваю себя и не нахожу ответа: отчего всё меньше волнует война? В 1914-м ощущал беспокойство, воодушевление, смешанное с попранной гордостью, с тревогой за страну, под бедою чувствовал силу объединяющую и яркую любовь ко всему русскому. В 1915-м стало стихать воодушевление. Поползли гнусные слухи про Царское Село, стали доходить армейские байки про продажность интендантов на фронтах, про бездарность руководства армией. Болел душою. Сейчас отхожу ото всех интендантов, от Ставки, бездарности высшего командования, «немецкого следа». Война точно уходит в дальние сны, а жизнь продолжается в яви. Важнее захромавший Ветер, важнее обожжённые больничным льдом пальчики дочки, важнее разрастающееся непонимание с сыном. Война оказалась невместимым в сознание событием. Две причины не дают ей воздействовать на душу: глупость затеявших и мудрость Господа. Ни на то, ни на другое повлиять не могу. Так что же виниться? Однако вину свою несу, как горбун несёт горб на спине, не в силах отодрать, избавиться и не осознавая причины такой Божьей награды.

Яуза заметно пополнилась. Дожди заливают. От сырости суставы ломит. Господи, воля Твоя, но дай нам силы переждать все дожди.

Навестил полицмейстера, сообщил о вновь открывшемся обстоятельстве – угрозах истопника отравить собаку. К вечеру прислали записку из околотка. У братьев Асинкиных произведён обыск. Собака не найдена. Никаких сведений о ней у подозреваемых не имеется. Да и как собаку могли отыскать в ночлежках при Кирпичном заводе, где братья нынче обретаются? Зато, как прописано в записке, найдены подпольщицкие улики, прокламации, подписанные каким-то товарищем Егором. Меня благодарят за сведения. Но к пропаже Пенелопы история эта явно не имеет отношения. Глеб какой-то странный стал, то ли корит себя, что на Власовых братьев напрасно наговорил, то ли иная причина. Всё ходит за мной с понурой головою, в глаза заглядывает. А на вопрос: «Что стряслось?» – уклоняется от признаний.

Весь день проездив, вернулся к вечернему чаю. Дома-то как хорошо, в саду, на дворе. Деревья свои. Спеющая августом груша. Стою перед ней как вкопанный. Такая сила высоты, буйство зелени и жёлтое узорочье плодов. А весною цветущая груша, как снежное облако. Белая фата Царицы Небесной. Совершенство. И берёзу-кривулю люблю. Жёлудь вот всякий раз говорил: сруби да сруби калеку. Ну как срубить? А если деревья – это переродившиеся люди, восставшие из почвы? Парадоксы на каждом шагу, поражаюсь груше плодоносящей, светлякам, соцветиям сирени, паутине, бархатистому шмелю, берёзовой серёжке, двойной радуге. Правильно ли живу? В доверии ли бытию? Собираю и коплю опыт радования. Кажется, всё главное уже пережито. На себя сердился, на Небеса не серчал. Хотя с трудом принимаю оставшееся. И бесконечно винюсь в несовершенстве. Куда нам до совершенства дерева, даже кривого.

В дальнем углу сада, левее пролома стены, где соорудили калитку при разделе земли, царствовало наше Дерево Счастья – бигнониевая катальпа. Я мог оставить оранжереи и псарни на стороне Большого двора, но катальпу я никак не мог отмежевать с той землёю. Ты увидала дерево-инородца на бедемаровской Лесной опытной даче. На бирке питомника значилось: завезено из Китая. Саженец мы выхаживали три года, думали, не приживётся. На четвёртый год катальпа пошла в рост, не остановить. Листья её стали размером с лопух, но видом с большое сердце. Каждый год в начале лета катальпа источала нежный дурманящий дух, а под осень обрастала красными стручками-свечками. Никогда не понимал твоего предпочтения этого дерева-сердца – мне милее наши берёзы и дубы, груша-колокольня и яблони-кутафьи. Но после твоего ухода Дерево Счастья стало мне особенно дорогим. Словно я перенял твою заботу о нём.

Люблю уют вечерних огней. Не за его благодушие и удобство. А за прямое указание на Господа. Вот тут, совсем рядом, непостижимо рядом, отстоит от тебя Господь. Он во всём. Люблю уют вечереющий за его указание на хрупкость существования, на обрывистость жизни. Жизнь есть прогулка в бытие из небытия. Вот сейчас поднимусь по ступеням, войду в дом, и комнатный свет смешается,