Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

которая по погосту до могилки в ёлочках едва дошла. А сами отправились за повозкою следом: Огонёк с Манечкой впереди, Максим Андреич с Ильёй за ними. Лампа сказалась больною. Бушины, Лещовы, Хлебовы посещали материну могилу врозь, кавалькаду собирать нынче не приветствуется.

Илюша вскоре догнал сестру, и Максим Андреевич привычно остался один, идя последним и помахивая оборачивавшимся к нему сыну и дочери: всё в порядке. В одиночку удобнее размышлять и обдумывать, к чему пришли за десять месяцев правления большевистской партии.

Столько раз Грибов наблюдал на примере Макрины, как последовательность обрушивающихся одно за другим тревожных событий вызывает в человеке необоримый страх. Катастрофическое и не наступит, а Макрина в силу собственной логики выстроит приближение ужаса. Головою прокладывает путь чувству страха, опережая катастрофу. И в будничном, каждодневном ищет признаки и приметы приближения конца. Но сейчас Грибов готов с нею согласиться: механизм новой жизни приведён в действие рукой невиданного прежде миру прожектёра. Необратимых обновлений повсюду с избытком: новые имена людей и улиц, городов и посёлков; новые правила здороваться и обращаться; новые законы; новые постановки; новые газеты; новые должности и учреждения; новые аттракционы – вместо гигантских шагов, например, гигантские очереди, чем не аттракцион? И неуклонная последовательность череды тревожащих событий действительно может дать ощущение катастрофы.

– Папка, нагоняй!

Максиму Андреевичу казалось, прожектор перемен высвечивает своим мощным лучом всё отжившее, покрытое патиной устаревания, сопротивляющееся новизне и прогрессу. Высвечивает, иссушая до некролога. И всё чаще в пятно прожектора перемен попадают люди «дефектные», «бракованные», «никудышные», «порченые» – не имеющие инстинкта самосохранения, отыскавшие в себе иммунитет к переменам, не желающие избавляться от атавистических примет: совести, душевности и чести.

Грибов примечал, прожектор жадно ищет жертвы, охотится за «невоспитуемыми». Совестливые под его потоком излучают тепло, выдавая присутствие жертвы, а бессовестные остаются невидимыми, холодными кусками мяса. «Что же, – задавался вопросом, – как будто слепые налетели на зрячих и насильно принуждают ослепнуть, так, Максим? Незрячие и сами могут прозреть через несколько лет, десятилетий, одуматься, разглядеть. Но коли кому-то видна та ошибочность уже сейчас, что же, добровольно выжигать глаза? Увидеть невидимое за видимым не всякому дано, особенно тому, кто не пытался. Идёт парфорсная охота, бешеная скачка, где зверь погонщиками будет загнан до полного изнеможения, затравлен до полного уничтожения».

К собственному удивлению, Максим Андреевич столкнулся с тем, что новые люди обижаются, когда не разделяешь их восторга обновления. А сами они в азарте наслаждения переменами отклоняются от нормы. И признают аномалию, списывая на издержки процесса. Издержки их перевоспитания, перековки и причинения счастья, по его мнению, – отъём, разбой, изгнание, не всегда равное перераспределение, уничтожение чужого имущества, обрыв родственных связей, истребление жизни. Новаторам не вернуться к оси веры, но они отклоняются всё дальше и дальше, как притянутые магнитом аномальности, как перетянутые канатом на сторону вседозволенности, где не существует норм. Отклоняются и тянут за собою сопротивляющихся. Те тоже наклоняют ось, ухватившись за неё двумя руками. Некоторые, не выдержав давления, разжимают пальцы. Некоторым недоосчастливленным удаётся вырваться из объятий осчастливливающих, и они возвращаются из наклонного в вертикальное положение. Вторых намного меньше первых. Но саму ось веры и нормы вырвать с корнями не удалось никому. Она растёт до сих пор. «Его же Царствию несть конца».

Невозможно человеку пожившему не замечать, как новаторы вошли в раж и вводят нелепые новшества, иной раз не подчиняющиеся логике и рацио. Зачем-то в городе сняли больше сотни электрочасов с остановочных павильонов. Давай узнавай время по солнышку, как направление ветра по слюнявому пальцу. Посбивали с крыш затейливые флюгера – мол, слишком вычурны, старорежимны и нечего им в разные стороны крутиться, когда ветер ныне в одну дует. Вырубили в Хамовниках и Лефортово финские ели, они растут медленно, и заместо них посадили бальзамические тополя. Яузу кое-где спрямили, нечего петлять.

– Отец, не отставай!

Грибов шёл и шёл за всеми, оставаясь наедине с самим собой. Ежедневно к ним в дом № 12 Яузского околотка поступали дикие новости обновлённой жизни, ранящие, как колючая проволока ранит. В январе восемнадцатого года, как снег на голову, декрет об отделении церкви от государства, началась волна изъятия капиталов, земель, зданий у монастырей.

Кажется, тем же месяцем упразднили общество Красного Креста, вместо него создали временную коллегию, а после и ту добили вчистую.

В те же январские дни выпустили декрет о создании РККА – Рабоче-крестьянской Красной армии и первыми сформированными частями предприняли наступление на Ростов-Дон и Новочеркасск.

В феврале до грибовского дома докатилась весть про декрет «О социализации земли», настораживающий крючкотворством и бессмысленностью.

В начале марта правительство советской республики во главе с Ульяновым-Лениным перебралось в Москву и назначило её столицей своего государства; в переезде смысл как раз просматривался: к Петрограду подходили войска противника. Троцкий назначен народным комиссаром по военным делам.

Тем же мартом газеты завопили, что после длившегося соглашения о перемирии на Восточном фронте заключён Брестский мир, по которому Советская Республика вышла из войны, сосредоточиваясь на осложнениях внутри молодого государства.

В самый разгар посевной социалисты вдруг спохватились, решили сочинить сельскохозяйственные коммуны, для чего распустили все артели и товарищества на бывших помещичьих и монастырских землях.

В апреле любители сокращать слова ввели Всевобуч – допризывную подготовку, обязательное обучение военному искусству для создания мобилизационного резерва Красной армии. Подростки мужского пола шестнадцати-семнадцати лет призываются на добровольных началах, с восемнадцатилетия – неукоснительно; и те, и другие поголовно после обучения дисциплинам – военнообязанные.

С грустью у Грибовых встретили новость, что следом распался «Союз русского сокольства», отмежевавшийся от Всевобуча и не желающий спортивную гимнастику подчинять военному делу. Власть тут же поддержала распад и упразднила общество, созданное в царское время и не отвечающее задачам нового.

В те же апрельские дни по всему городу расклеили листовки про декрет «Об акцизе на спирт, вино, дрожжи, папиросные гильзы, бумагу и спички».

Первого мая в пику Великой Среде Страстной седмицы в Москве прошла манифестация с духовыми оркестрами. Тогда же закрыли народу доступ в Успенский собор Кремля и запретили там богослужения по будням, опасаясь до времени заколотить церковь намертво.

Максим Андреич будто бы кого-то убеждал в споре, заставлял услышать: инерция раздражимости народа иногда становится неудержимой силой стихии. Власти словно услышали и выпустили декрет о выборочном, не повсеместном сносе исторических памятников, связанных с царизмом, о постепенном их свержении с пьедесталов.

В июне отобрали в пользу народа сеть предприятий Адольфа Сиу со всеми его духами, чулками, одеколонами и «Юбилейным» печеньем в честь трёхсотлетия дома теперь уже упразднённых Романовых. Рассказывали, при погроме магазинов народ-хозяин знатно поживился теми чулками и духами.

В июньскую же жару решением Совета Народных Комиссаров объявили