Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

о национализации и передаче в руки государства акционерных предприятий. Их владельцы – теперь совслужащие. «Выбор тут не велик, – говорил себе Максим Андреич, – либо служишь Советскому государству как наёмный рабочий, либо фабричные ворота закроются перед твоим рыхлым, пористым носом, фабрикант». Собратья-мануфактурщики выбирали оставаться в управляющих или помощниках бухгалтера у себя же на производстве. Переждать, главное – переждать большевистский морок. Скоро же, совсем скоро, вот, может, завтра, сгинут большевики, поймёт народ, что обкладывают его красными флажками, как на волчьей охоте.

Тогда же, в июне, во избежание утекания и бегства кадров военспецов Высший военный совет под председательством Троцкого постановил в течение короткого срока всем служившим в Генеральном штабе лицам, оставшимся без должностей, добровольно зарегистрироваться в Опероде – Оперативном отделе Всероссийского главного штаба РККА.

Июльский «Декрет о набатном звоне» под страхом предания революционному трибуналу запрещал созывать население набатом, тревожными гудками, рассылкой гонцов и прочими контрреволюционными способами. И храмы умолкли. Онемела Москва сорока сороков. Максим Андреевич ловил в себе тоску по колокольному благовесту, которого прежде будто не замечал – ну есть и есть.

В один июльский день оба рупора Советов, газеты «Известия» и «Правда», вышли с одинаковыми передовицами, где сообщалось о расстреле Николая Второго в связи с раскрытием заговора белых генералов по спасению бывшего императора и с ухудшением военной обстановки под Екатеринбургом в целом. Семья самодержца вывезена в надёжное место, сообщали передовицы.

И наконец пришёл август, кумачовый, спелый, горестный. В августе Компрод, Оскомфураж и Мострамот по Москве и Московской губернии проводили в действие мартовское постановление того же года, подписанное В. Ульяновым (Лениным) об изъятии лошадей для нужд обороны, о запрете владения лошадьми в единоличном пользовании. «Фуражной тройке» поручено давать наряды на частных лошадей. Отказавшимся подрядиться на работы – не выдавать снабжение.

Едва отошли от «лошадиных новостей», как докатилось до столицы известие, что в первые августовские дни во Владивостоке высадился британский, американский и японский десант. Атаманом Семёновым объявлено об устройстве правительства Белого Забайкалья. Чешский легион пробивается к Байкалу. Английская бригада занимает Баку. Казань вместе с вывезенным туда золотым запасом России взята командующим Народной армией Каппелем. Добровольческая армия наступает на Екатеринодар.

Российские газеты трубили о голоде и нищете в Германии, читали те газеты голодные и обнищавшие русские, измученные лишениями войны и двух революций, раздумывающие, а всё ли так плохо было в монархическом отечестве…

Максим Андреевич подмечал, как события и новости о событиях, слухи, сплетни, бред, вздор, замешенный на правде, несутся на человека с несусветной скоростью. С не меньшим натиском и стремительностью насаждаются нововведения, переворачивающие сознание смелостью и необычайностью, подчиняющие сомнения мощью новизны и рождающие надежды: чем чёрт не шутит, может, эти дерзнувшие реформаторы выведут великие законы прогресса? Фанатизм неофитов религии социализма заражал нацеленностью: а ну как у них получится приблизить страну к небывалому благоденствию? и может, допустимо закрыть глаза на издержки процесса: попрание гуманности, разруху и смерть на потоке?

Тут как раз буддийские монахи объявили об убывании времени: час становится короче на несколько минут и продолжает называться часом. А глобальное таяние ледников грозит затопить мир.

Их мир на прежде тихой Лаврентьевской затоплен десять месяцев как. Здесь бушует огромная стройка нового завода «Красный гвоздильщик»[3]. Кто говорит, калоши выпускать тот завод будет, кто – покрышки, а может, и противогазы; кто говорит: «Э, нет, какие галоши с покрышками? Ждите гвозди, вольфрамову нить и электрокабель». Краснокирпичные стены вывели высотой в четыре этажа, проткнув небо остриём наверший и загородив свет всей улице. Зубцы рыцарских средневековых башен распарывали низкое небо над Яузой. Въезд арочный, чугунные лестницы на торцах. Вся та архитектура крестоносцев никак не вяжется с пролетарским опрощением. И готический замок с окнами-розами посреди города, не закончившего войну, посреди горя нависает над ближайшими улицами как фантасмагорическая иллюзия, как пустынный мираж, как фантазия самого бесшабашного, жестокого прожектёра. А внизу под стенами помпезного завода-дворца беспризорные босоногие дети в драных штанах собирают щепки на ночной обогрев.

Распахали на Лаврентьевской мостовую: рельсы кладут – трамвай пустят. Дело хорошее. Но тишины и спокойствия дому Грибовых больше не видать. Хапиловку по краю грибовского сада вдоль каменного забора взяли в трубы, а сверху по насыпи проложили узкоколейку для подвоза «кукушкой» материалов на заводскую стройплощадку. И бесконечный грохот, шипение, паровозные и автомобильные гудки заглушили в округе всякую другую жизнь: садовых соловьев, плеск речной воды, шорох камышей, колотушку старожила-сторожа. Бесконечный шум окружил грибовский дом. Трубный ор, грудной окрик: «Эй, внизу! Берегись!» – и грохот сброшенного груза. Нижние в испуге уклоняются. А верхние посмеиваются: не они же внизу, не их прибить может.

Нету Максим Андреичу покоя. Какой покой, когда напротив фасадных грибовских окон встала кирпичная заводская стена, о которую ломается взгляд, привыкший видеть луговую высокую траву, частокол прибрежной осоки и блеск Яузы в белых платочках колыхавшихся парусов. Жил заливной луг у реки – жива была стихия воды. Теперь дикий берег очеловечили – тут вырастает завод-монстр. Грохот, бой, вопли: «Внизу-у-убереги-и-и, зу-бере-ги!»

Улицы Бужанинова, Хапиловская, Малая Семёновская, Генеральная, Введенская исчезли. Появились улицы Марксистская, Первого Мая, Проектируемый проезд, Малая Коммунистическая и Тупик Красной армии. В городе всюду солдаты, калеки, отрядники из горожан. Даже мирные одеты в солдатское и полувоенное, кричащее о беспощадности ратного времени. Штатское затёрто, выцвело, полиняло, покрылось заплатами. Мелькают полумёртвые лица новобранцев. В городе достаточно музыки, по преимуществу бравурной: маршевой, строевой. В одном гробу хоронят двоих – из экономии и в силу новой пролетарской культуры.

А у Грибовых поминки. Ни зеленщику, ни мяснику, ни булошнику на нынешних грибовских поминках не заработать. Да и где все они? Булошник прежде булки пёк. И вот его самого упекли в Чрезвычайку по доносу, будто в хлеб примешивает селитру и опилки. Мясника забрали на разделку другие мясники – разделыватели человеческих тел и душ. Молошник продал лавочку, там ноне сапожный клей варят на продажу. Зеленщик разорился, не до свежей зелени в новом государстве – что за роскошь?

Однако поминальный обед решено не отменять. К трём часам пополудни ждали «гостей» и «наследников». Кухарка и Манечка готовили в четыре руки, Глебка на подхвате. Прежнего изобилия в угощении нет. Самое роскошное на столе – шведский салат: селёдка под слоями варёных овощей, остальное – из запасов-заготовок, вдобавок то, что удалось урвать Лампе через знакомых в потребительской кооперации и на чёрном рынке. На столе не будет блюда по фамильному рецепту из маринованных осетровых хрящей – запасы подъели, не будет кулебяки со стерлядью, пирогов с вязигой белуги, не будет и паюсной икры под зелёным лучком. Но фарфор, хрусталь, серебро