Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

смутится, засуетятся полутени, и нарушится покой стен. Другая жизнь пойдёт. Жизнь другого мгновения. И не вхожу, медлю. Любуюсь уютом Божьим. Совершенством месяца. Совершенством фонаря. Совершенством светящегося окна в полутьме. Под своими окнами брожу, как потерявший ночлег. Дует с реки. Яузские туманы наползают. Со двора гляжу на домашних в окне. Слышу их беглый разговор, не разбираю, что говорят, но весело и добро. Боюсь порушить их заоконное счастье. Боюсь стать виной их бед. Боюсь горячо думать о них, разрушить существующее. Боюсь мыслью погубить. Шатко всё, больно всё шатко.

Ночью наше Дерево Счастья кто-то срубил. Люди тьмы всё чаще о себе напоминают. Каким бы сложным, надёжным узлом ты ни привязал небесный воздушный фонарик-сердце своего счастья, придёт похитчик и обрежет верёвку ножом.

14. Благотворительный вечер

Лампа уговорила Огонька помочь с устройством благотворительного вечера и лотереи-аллегри для сбора средств на содержание раненых. Цель сбора стала решающим аргументом – Огонёк согласилась. Прислуга «наследников» помогла переместить коллекцию расписанной глиняной посуды из Малого дома в Большой, где в просторной швейцарской и на ступенях мраморной лестницы в два марша разместили специальные столики с лотками для продажи всякой всячины: приятных мелочей, сувениров, выигрышных предметов. Кроме тарелок, кувшинов и ваз, Огонёк решилась выставить свои акварели. И они шли не хуже практичных гончарных изделий. Агнии достался лоток на одном из двух лучших мест – у подножия лестницы с бархатными перилами, возле первой ступени. Сюда подходили все желающие подняться на ожидаемый аукцион мебели и фуршет. Постепенно Огонёк вошла во вкус и бойко справлялась с поручением хозяйки, поднимая билеты веером над головой и выкрикивая:

– За один рубль, всего за один рубль вы сможете выиграть пятьдесят тысяч!

– О выигрыше узнаёте сразу, на месте!

– Сто билетов счастья!

– Проигрыш не станет для вас грустным событием! Подходите!

Её рвению улыбались и действительно подходили за билетиком аллегри. И делали вид, что не разочарованы, прочитав на обороте «Будьте веселы, не огорчайтесь». А фарфоровая копилка «лоточницы» пополнялась монетами. Агнии не хватало присутствия Таси Голофтеевой, и не столько для помощи, хотя её ловкие руки пригодились бы, чтобы всякую выигранную вещь заворачивать в заготовленную гофрированную бумагу, сколько для дружеской поддержки, для разделения радости от столь успешной торговли и немалой выручки.

Тротуар вдоль улицы и курдонёр Большого дома заполнены экипажами, дрожками и авто, ожидающими прибывших на благотворительный вечер гостей. Вокруг много незнакомых лиц, узнала лишь несколько примелькавшихся из «вертепа» Лампы – возможно, одарённые поэты и писатели, да никому не известные. Поприветствовали два знакомых молодых доктора из Бахрушинской больницы, издалека важно кивнула тётка Макрина, прогуливающаяся со своей приятельницей-провизоршей. Разглядывать людей на виду всегда любопытно, по их мимике, походке, жестам в бальной толпе зачастую можно разгадать характер, натуру. Многие кичатся личным приглашением, возносятся в собственных глазах оттого, что могут показать обойдённым вниманием соседям пригласительный билет и рассказать об устройстве дома хозяев, либо о курьёзном случае во время лотереи и аукциона, либо просто наврать с три короба, если никаких курьёзов не случилось. Есть и другие – люди долга, принимающие участие не чтоб лицом хлопотать, а единственно с объявленной целью – собрать средства на снабжение раненых в лазаретах. А есть третья категория – состоятельных, подчёркнуто скромно одетых, всегда недовольных, прижимистых, обладающих капиталом, но во всяком деле видящих ему угрозу. Эти, как правило, долго приценяются, азартно торгуются за любую мелочь, экономят полкопейки, спорят с продавщицей, как бы юна и миловидна та ни оказалась, и в итоге уходят с пустыми руками, возмущаясь – зачем их вообще потревожили такими пустяками, как лотерея.

Со второго этажа лились звуки скрипки, открывшей аукцион мебели, и доносилось мягкое туше рояльных клавиш. В толпе гостей мелькнуло озабоченное лицо секретаря Евлампии Палны. Огонёк неуверенно взмахнула рукой секретарю, не заметит, и ладно. Но тот заметил и начал пробиваться к её лотку, сдержанно раскланиваясь в стороны. Ртищев угадал в глазах, вечно бросающих вызов, минутную растерянность и предложил помощь. У него довольно ловко получались кулёчки для выигранных предметов. Слаженно действуя, они вдвоём быстро справились с тремя благообразными парами, предъявившими свои лотерейные билеты. И тогда смогли заговорить, сначала отрывисто перебросившись незначительными фразами, потом обсудив, кто из значительных людей города ожидается у молодых Грибовых. Неожиданно Огонёк потребовала:

– Вы не хотели бы ближе узнать мои акварели?

– Чтобы уж точно их не полюбить?

– Полагаете, если лучше разглядите, они разонравятся?

– Не признаю кустарщину.

Замолчали. Но Ртищев тут же исправился:

– Верьте мне, вы когда-нибудь завоюете Париж вслед за Бакстом.

– Да вы лукавец! Но знайте, я вам не Евлампия Пална, мне льстить ни к чему.

– Я бы выкупил вон те две работы, они украсят моё холостяцкое жильё.

Агния спросила вдруг, отведя взгляд:

– Надеюсь, вы не ставите мне в вину то невыполненное обещание?

– Какое же?

– Я про записку.

– Какую?

Ртищев, искренне недоумевая, не знал, как сгладить невольную неловкость. Словно он виноват, что не знает, о чём речь, что за записка и что в ней. К их лотку приближались, словно в танце, мундиры, вечерние платья, пиджаки-френч, твидовые костюмы. Ртищев выкупил две картинки, извинился и откланялся. Его секретарские обязанности предусматривали на вечере выполнение многих поручений: встречать и привечать представителей различных воинских союзов, занимать гостей светской беседою, а ещё танцевать с женой господина Чилини. Глядя вслед Ртищеву, Огонёк даже порадовалась, что рядом нет цепкого взгляда Таси Голофтеевой, та непременно бы что-то лишнее про них сочинила, про неё и секретаря и про всё это разнопёрое общество. «Ах, как всё-таки тогда дурно вышло с Тасей… А теперь глупо и непонятно с Ртищевым».

Совсем рядом пронеслась красно-чёрным всполохом Евлампия, мельком встретившись глазами с Агнией. Лампа как всегда невероятно хороша, но её резиновая, приклеенная на вечер, как бархатная мушка, улыбка говорила: «Да-да, милочка, я тоже устала от всех этих болванов, но мы должны вывернуть их карманы». Евлампия двигалась по залу в сопровождении статного господина в золотом пенсне на женственном лице и в безукоризненном фраке с живой розой на атласном лацкане. «Чилини, Чилини», – неслось ему вслед. Должно быть, знаменитый адвокат или тенор. Верного её пажа Илюши не видно, скорее всего, сослался на дела фабрики, лишь бы увильнуть со светского рандеву с супругой. «Тенор» вдруг повернул к лотку Агнии, и за ним с досадливою улыбкой хозяйка вечера и дома.

Возле лотка собралась толпа. «Тенор» вынул платок и накрыл им фарфоровое яйцо-фаберже, затем поднял платок и указал, ко всеобщему удивлению, на заводного цыплёнка, стучавшего клювиком в