Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Распорядок смешался. В доме нет суматохи или хаоса, но и уклад прежний порушен. Прислуга ушла. Дворник, подёнщица, столяр, садовник рассчитались. Без истопника наловчились обходиться: Глеб помаленьку справляется.

Башмачник, обслуживавший семью по мелкому ремонту с добрый десяток лет, отказался брать буржуйскую обувь, а потом и вовсе оставил лавку и ушёл в агитаторы при фабричном учсовете. Обувщик же, шивший модельную обувь по заказу, говорят, исчез. Просто испарился, не доделав текущие заказы.

Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не одним кумачом, но и зреющей калиной, багряным боярышником, гроздьями рябиновой крови, кленовым листом цвета фалунской меди.

А в грибовском доме во второй год правления большевистского синедриона новой красоты не видят и удручены. Взгляды подёрнуты пеленой непонимания, и чёрные одежды никто снимать не спешит. Отец и дочка изо всех сил стараются принять всеобщий подъём, но обмануться не получается. Грибову страшна собственная ужасающая безошибочность, с какою изначально разгадал подлог красной идеи. И как не разгадать? То тут, то там случай вопиющей несправедливости, пропажа знакомого, изъятие ценностей, отъём имущества, огульные обвинения, которые не дают закрыть глаза и заткнуть уши, обрушивают слабую веру в новое счастье. Люди пропадают, как вещи. Одним красным цветом, бодрым лозунгом, оптимистичным транспарантом, залихватской речовкой не перекрыть ощущения лжи, подделки и преступления. Им, Грибовым, мало азарта, слепой веры в фантастический коммунизм, им недостаточно обещаний светлой жизни – им правду подавай. Им, чтобы поверить в большевиков, нужно что-то более весомое и убедительное, чем лозунг «Власть народу!» Потому нет между дочкой и отцом противоречий, не сговариваясь, оба стали разделять настоящее и прошлое, установив границу: «новое счастье» и «до несчастья». Но с похожей ужасающей безошибочностью угадывал Грибов и причины перевеса красной идеи: он видел их в бездарном управлении «старым миром» людьми возвысившимися – «верхними», в потере доверия к ним остальных – «нижних».

Грибница, слегка порушенная, вытканная из тысячи тонюсеньких ниточек, не видимых глазу, сплетённых в многоярусную надстройку, оставалась единым организмом. В грибовской большой семье зрели разные настроения. Твёрдого решения, как быть дальше, нет ни у «наследников», ни у «кукольников», ни у «законников», ни у «барабанщиков»: кто-то на чемоданах сидит, кто-то прогадать боится, кто-то срываться не хочет, а кому-то любопытно чуть ли не самому попробовать встать в строй энтузиастов. Ждут ясности. Ждут, куда вывезет. Ждут решающего слова Максима Андреевича.

А Грибов молчит.

Домашним и ближнему кругу для последнего решения – ехать, драпать сломя голову от здешнего безумия – не хватало случая окончательного ужаса, после которого оставаться было бы невозможно. И случай тот наступил.

Дневник отлучившегося

Невероятные изменения нас постигли, Агния, драгоценность моя. Рухнули в иную жизнь. Ты бы нынешнего мира не узнала. Вся прежняя жизнь почила. «До несчастья» отмечали все титульные дни, нынче день прожит, и ладно. Сейчас вроде бы теплится светская жизнь (прежде непереносимая мною), но визиты отдавать перестали.

Введенскую хотят назвать Пролетарским Зверинцем, а Генеральную – Партизанской. И будут там проживать партизаны и партизанки. Один сплошной зверинец. Газеты поменялись – привычных не найти. Керосином теперь торгуют в аптеке. А лечебные порошки продают в афишной тумбе на улице. По правде говоря, лекарства кончились, аптеки хоть сейчас закрывай. При царе-кровопивце лекарства изобиловали, а при товарищах – нету. На Лучниковом кладбище тир открыли. Удобно, да? Пиф-паф и аллилуйя, аллилуйя.

Гермоген едва не плачет, нынче захватным порядком урезали фуражу: овса до восьми, комбикорму до пяти, сена до десяти пудов на одну лошадь. Хлеб лошадям давать запретили: в самом деле – хлеба людям не хватает. Обязали работать на общество. Наряды дают то в морг, то на лесопилку за город, то на стройплощадку поблизости. Луг испоганили стройкой. И полвека не пройдёт, бросят тот завод, как пить дать. У них всё так: воодушевление, сознательность, энтузиазм, остывание, запустение, переключение на другую идею с новым энтузиазмом.

Заходил Протас Жёлудь, хвалил отменённую Думу за самопрогнивание и роспуск, отрёкшегося царя – за отречение, советские магазины – ни за что, просто хвалил. Для него дёготь, и тот при Советах лучше – одно слово, «попрыгунчик». А любое непринципиальное мнение всегда блошит крупинками недомыслия, если не сказать – бестолковости. И ведь, по сути, Жёлудь – пустой резонёр, всё кого-то увещевает и обличает. Спрашивает: «Ну где, где катастрофа? Наблюдаю рост, подъём, смену. Город разукрасился красным, флаги, транспаранты, лозунги. Новое взобралось на плечи старому. Даже сыроз печени сошёл на нет». Жёлудь хвастает связями в Моссовете, дескать, его приятель – племянник Луначарского и брат жены самого Смидовича. Жёлудь пыжится, гордясь красным бантом на левом лацкане. Вот прямо сейчас кожевенник превращается в налётчика: он загорелся идеей вскрывать замурованные частные подвалы с вином, спрятанным от двух комиссарских декретов. Составляет списки укрывателей и зовёт себе в напарники. На моё обвинение – да это же грабёж! – искренне обижается. А я задаюсь вопросом, что у таких людей слева тукает в груди?

Не видят, как страна под воду ушла. Затопило дворянскую Россию. Это ли не катастрофа? Теперь над водою ихний РСФСР вылезает, взгромоздившись на плечи утопленницы, в большое плавание отправляется. Понятно, всякая власть хочет жить. И война волочится за нами.

Вот Огонёк говорит: «Темнота усталости в твоих глазах, папка». Она проглатывает слово «смертной», но я-то знаю. Что меня волнует нынче более всего? Более дел на фабрике, более судьбы моего капитала занимает общий отход от нормы, слом нравственности. Ведь, казалось бы, так просто вернуться к норме: лгать – стыдно, хитить – позорно, предавать – подло. Вешать кошку, бить бабу, колотить мальчишку-разносчика невозможно. Прежде взятку давать городовому или суду, подкупать присяжного – преступление. Ныне же суд покрывает разбойника, оправдывает преступление, а то и сам преступником является. Прежде скончавшийся под забором бродяжка-пьяница – гром на весь околоток. Нынче мёртвые по три дня в закоулках лежат, пока их не оттащат до ямы.

Подлость пролили на мир через острый край блюдца. Липкую, тягучую подлость. Отобрана свобода недеяния. Выбора нет. Все строем. Все маршем. Все в красном. Все хором. Если ты не как все – сегодня ты подозрителен, а завтра – враг. И многие ведь приняли такую формулу. Перекрестились в коммунизм. А что такого с ними произошло, чего не бывало с нами? У одних сработала защита – они сумели преодолеть соблазн, а тем – души не хватило. Воли, стойкости и души. И если сваливают на великие потрясения, то и тут врут. Они из тех, что