Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Печально слышать про Голубкину.

– Бесспорно. Досадую, что не помог.

– А ведь в той ситуации с «головою» мы с Лампой впервые рассорились. Я действительно приняла сторону скульпторши. Одна Анна Семённа и устояла перед чарами царицы нашей. Не продала свободу видеть и правду взгляда. Лампа тогда покупала дружбу, понимаете? Она невероятно возносилась, делая свитой себе известных художников, музыкантов, поэтов. Что-то гаденькое в том, болезное, психическое. Не знаю, как объяснить…

– Но те-то сами каковы… Не насильно их в Большом доме держали.

– Вы видите тут выгоду?

– Вероятно. Хотя, возможно, они подпадали под обаяние её красоты.

– А Голубкина не подпала, как распознала характер, так и вылепила. И все вокруг вдруг увидели: а Евлампия Пална-то не так красива изнутри, как снаружи.

– Было дело, но теперь… Думаю, такие люди, как Анна Семённа, никак не хотели коммунной жизни и смычек.

– Да, пожалуй, она слишком индивидуальна, чтобы спешить слепиться в общественное. Хотя вот папка мой жалеет о порушенной соборности. Говорит, не спастись ни стране, ни человеку.

– Спастись, если мы о вере, можно лишь в одиночку. Табором не спасёшься. И артельно тоже. Вот вы находите, что мы с отцом вашим одинаково мыслим. Но у нас с Максим Андреичем расхождение в оценке степени и масштабов поражения. Он меня утопиком называл. Но сам, кажется, более, чем я, – утопист. И знаете…

– Что же вы замолчали?

– Могу ли поделиться?

Агния остановилась и, вполоборота повернувшись к Ртищеву, доверчиво взглянув ему в лицо и оказавшись очень близко глазами, опередила:

– Всюду про перемены. А я не ощущаю воодушевления в их хоре.

Ртищев отступил на полшага и произнёс:

– Мне менять нечего. Что на что поменяю? Любовь к городу этому? К Воробьёвым кручам, к семи холмам? Веру в существование Христа? Во спасение души? В вечное бессмертие? Верую, что человек и есть суть всех вещей и жизнь его суверенную нельзя менять на надел земли, на межу, на границу, на завоевание пространства с разным названием одного и того же. Всё неразменное во мне прежде было и ныне есть. Чуждая мне идея не может стать моей революцией.

Олег Львович как будто разозлился на собственную откровенность: голос стал глуше, на скулах заиграли желваки. Досадливо пнул кочку; на краги облаком осела пыль, как из переспелого табачного гриба. Прошли Лефортовский мост, Госпитальный, приблизились к Рубцову мосту. На бывшей Лаврентьевской им прощаться. Никаких нежных слов не сказано, ни к чему. Встали рядом, пропуская пешехода-старожила. В глазах обоих – мужчины и женщины – поочерёдно отсверк закачавшегося на палке фонаря сторожа.

– Опять фонарики на палках носят. Будто время назад пошло…

– Сколько себя помню, старичок этот у нас тут в колотушку стучит.

Во дворе Большого дома сняли корзинку с мотоциклета.

– Вот спрашивали вы, чем живу. Сказал бы, живу любовью… Но вы не то подумаете, Агния Максимовна.

– Я попробую.

– Живу восхищением. Восхищаюсь Яузой, излучинами, мостовыми опорами, водоизмещением судов. Малые реки крепче больших люблю. Дома разные люблю вот тут у нас, в Яузском квартале. Старые новостройкам предпочитаю. Восхищаюсь архитектурной мыслью. Людей мне любить труднее. Я и себя не всегда люблю.

– И я собой недовольна. Очень понимаю вас, Олег Львович.

– Звал как-то вашего славного Глеба в Новодевичий, там один чудак-художник в монастырской колокольне собственный махолёт строит. Управляемую летательную машину вроде механической птицы, которая будет нести человека по небу.

– Человеко-птица? Перелётная?

– Да. Чудаки – единственные, кто с миром людей примиряет.

– Но Глеб не рассказывал.

– А Глеб не откликнулся, ощетинился даже. Будто разным воздухом дышим.

– А что же махолёт?

– О, грандиозная штука! Вот, к примеру, захотите вы махнуть на другой конец Москвы, достаёте свои механические крылья и летите на Воробьёвы кручи, к Ноевой даче. А я вас там встречу. К родне провожу… Пока мои мечты не приобретают формы. Но это не просто мечты – это близкая реальность, абсолютно не зависящая от нового времени, от большевистских лозунгов. Тот художник свою железную птицу и без большевиков построил бы. Просто человеческий разум уже до такой высоты дошёл сам по себе.

– Крылья вместо мотоциклета?!

– Вот вы смеётесь. А ведь и с фотографией так, и с телефонией, и в микробиологии – всюду большой прогресс, осевое время. Моё восхищение миром не исчезает с приходом красных новаторов. Они своё вершат, а Бог – своё. Они нового человека кроят, а мир свою жизнь ведёт. Вечность струится. История не иссякнет. А на пути её каждый либо христианин, либо нет – единственное определение сути. И что можно выше совести поставить? К большевикам ненависти не имею. Масштабно… но…

– Пошло, да?

– И грубо.

– Кроваво.

– Виниться за их грехи не собираюсь. То не мой ужас. Я отодвинулся.

– Вы когда-то говорили, ответственность за одного себя – уже большое, трудное дело.

– Запомнили?

– Запомнила.

– Иногда даже прошлая жизнь, при царе, на какого мы все роптали, представляется мне не узнанным счастьем.

– Упущенным?

– Не открытым. Тут как-то дома целый вечер просидел, держа погоны в кулаке. Вспомнилась разудалая кадетская жизнь в Красных казармах училища.

– Ой, выпала луна с неба в реку. Вот и потонула, смотрите.

– Выплыла.

– А вы были там счастливы?

– Как вам сказать… Еда казённая, бельё солдатское, железная кровать с соломенным матрацем. Муштра. Редкие увольнительные домой. Но что-то такое там было… трогательное… объединяющее… нужное даже мне – человеку-одиночке. Я раньше одним скепсисом жил, нынче живу удивлением, восхищением. Вот Господь создал непознаваемый мир. А мы с Глебом механические качели устроить не сумели. Простите мне многословность. Давно не разговаривал.

– Как же это?

– Не с кем. Мне кажется, человек нынче боится слышать самого себя. Отравление словом. С напарником Николаем поговорил бы по душам, да мы в разные смены, едва успеваем перемолвиться. Много ездить приходится, много обходить ногами.

– Олег Львович, а у вас размер какой?

– Какой размер?

– Ноги вашей.

– А, обуви… Сорок четыре. И калош я не ношу, даже мелких.

Ртищев улыбнулся в темноте. Агния и не заметила, и не вспомнила.

– Послушайте, возьмите у меня пару стелек. Они ровно сорок четыре.

Над ними на углу сох одуванчик электрического фонаря, чьим ярким светом недавно так гордились жители углового дома. Над тёмным фонарём – луна, которая, кажется, больше никогда не будет опереточной, а станет мрачным глазом циклопа. За луной иллюминируют эпсилон Алиот и двойная Дубхе, входящие в созвездие из семи звёзд, вставших над семью холмами.

Своим долгим отсутствием и поздним приходом Огонёк вызвала дома переполох. Её выходили