Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Не справившись с одышкой, берёт паузу, соображает, начать ли с выговора бесстыдницам или сдержаться от упрёков. Но её уже замечают, кухарка вскакивает с табурета, Манечка как сидела, так и сидит, едва обернулась на железные двери. На плите пар из кастрюли и от чугунной сковороды.

Опасаясь ссоры, экономка как бы отстранённо интересуется:

– На каком масле жаришь?

– На каком же, какое добыли… Деревянное. Наше-то лучше бывало, да теперика как… нету яво…

– Скажите спасибо, не на моторном, – встревает Манечка.

– Да-да, оливковое не самое плохое, – поспешно соглашается экономка, наладив беседу, продолжает: – Ох, как сложно стало, раньше думала, чего приготовить, теперь из чего. Меню совсем замучило.

– Меню вашу отменили! – авторитетно заявляет Манечка. – Говорят, карманы и простыни тоже отменили.

– Спать на голой перине? – изумляется Макрина Фелицатовна.

– Вообще без перин.

– На тюфяке?

– Без тюфяка. Без ничего! Долой буржуйские слабости. Вот жизнь пошла, устала удивляться я. У прачек праздник: стирать не надо, и гладить не надо, и крахмалить…

– Да как же?!

Экономка и кухарка недоумевают над словами горничной: стирать вообще не надо? Наконец экономка находится:

– Без работы оставляются прачки. Не дурно ли то?

– Себе бы такую работу взяли, – дерзит в ответ горничная. – Нет, тут другая жисть. Другая! Я раньше и не задумывалася, что можно задуматься думать про другую жисть. А тут всюду на заборах газеты расклеены, на домах картины прибиты. Нынче искусство на вулицы вышло, и в галерею ходить не надо.

– Так ты и не ходила.

– Зато завтрева в революционный музей иду. Квартиры зажиточных в доходном доме Пороховщикова отворили. Двери не запирают, и всякий зевака может глядеть.

– Какой кошмар, ужас! На что смотреть?

– Как там баре жили.

– Да тебе-то зачем? Ты в хорошем доме живёшь, видишь, как всё тут устроено…

– Э-э-э нет. А как у людей?.. Говорят, там и часы диковинные с музыкой, выходят парой барин с барышней и танцуют, и танцуют. И патефон с трубой, и шарманка фильму крутит прям в спальнях, и барометр погоду показывает.

– Барометр должен быть во всяком приличном доме… Однако, что же в революционном музее показывают?

– Как что? Я же толкую, квартиры Пороховщикова открыли… Вы чего?

Манечка искренне недоумевает от непонятливости экономки.

– А и с Власом нашим повидалась. Большой начальник стал. В этом… в крематории. Говорил со мною про поднимающую радость…

– А куда поднимает?

– На баррикады, на стройки!

На слове «стройка» у Макрины Фелицатовны портится настроение, сосёт под ложечкой. Обедать бы, а тут глупые разговоры. Но продолжает:

– А крематорий это что же?

– Кажись, больница такая, куда приходящие больные приходят.

– Это амбулаторий.

– Влас при печах – он в них толк знает. Сказывал Влас, всем – и вам, и Евлампии, на биржу труда вставать придётся.

Горничная внимательно следит за реакцией на свои слова. Экономка поворачивается к той спиною, лицом к кухарке, пробующей бульон на соль.

– Голубушка, как же с обедом? Будет ли сегодня или до завтра ждать?

Кухарка обжигается, не успевая ответить. А Мане мало, она вперёд лезет:

– Слыхали про уплотнение?

Макрина Фелицатовна чувствует подвох и решает промолчать.

– Ага, уплотнять будут зажиточных. Вот к вам в комнаты чухну из Ухты подселят.

Достигнув результата – затрясшегося подбородка экономки, Маня хватается за поднос и улыбается миленьким ротиком с мелкими зубами.

– Ползите обратно в залу, через минуту-с будет-с обед, Макрина Фелицатна.

Экономка, поднимаясь наверх ступень за ступенью неразворотливой лестницы, твердила строки: «По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, приют убогого чухонца; и лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел…» И вдруг остановилась, звякнув ключами: как же без карманов жить?

Тася Голофтеева скучает в своей комнатке, никому не отданной в её отсутствие и сохранившей убранство, как при ней. Вернувшись в дом Грибовых, она с лёгким чувством разложила свои вещи. Радовалась близости канареечного гомона. Радовалась ночным беседам под абажуром с ангелом в колеснице, днём Огонёк пропадает в госпитале. Радовалась ласковым взглядам Максима Андреевича и шуткам Ильи Максимовича. Вот бы ей такого отца и брата. Почему-то она не видела своей сестрою Агнию, хоть и любила её. Но зато видела себя на её месте, именно что дочерью и сестрою Грибовых-мужчин. Почти полтора года её мытарств, когда она проживала у Ртищевых, съезжала от них, сходилась и расходилась с Власом, ночуя в дешёвых меблированных комнатах Обозного переулка у Донского монастыря, возвращаясь снова к гостеприимным Ртищевым, доказали ей, что нигде ей не было так хорошо, как дома. Дома – это у Грибовых. Тут и люди свои, тут и своя округа, улицы её: Генеральная и Лаврентьевская, с присвоенными новыми, но никак не запоминающимися названиями. Ртищевы, давшие временный приют, – светлые люди, но всё же чужие, не свои. А тут свои. Тут не попрекнувшие её резким уходом, долгим отсутствием и взбалмошностью. Ту взбалмошность, болезненную, невротическую, она за собой знает. И мама не умела справляться, терпя и жалея, виноватясь, будто в ней, в самой матери, есть вина за предательский полиомиелит, перекроивший жизнь дитяти.

Огонёк не попрекает за прошлое, ругает лишь за нынешнюю удручённость, погружённость в себя, дразня её: «Тася – мрачная душа». В их ночных задушевных беседах Тася о себе говорит: «Хорошо, что мама не видит меня бездомной. Но хуже, коли она увидала бы меня потерявшей себя. А оставаясь в своём дому с отчимом, я бы себя так и ощутила, до того бы непременно дошло, причём без моего согласия». И умалчивает перед Огоньком, что без согласия вышло и с Власом, что было больно, обидно и горько. А Влас изумлялся: чего же хотела, притащившись с Ноевых дач в Мещанскую слободу, в комнаты при банях? Не того ли и хотела? Непонятно ему. Сложная девка. Горела вся, а теперь ревёт на полу, вцепившись в резной подзор покрывала. И он даже искренне пожалел: ехала же в такую даль, расплатиться с ней полагается, отблагодарить. Ну он и отблагодарил, как мог. После трёх встреч всё у них расстроилось, сошёл интерес на нет. В четвёртый раз она сама назначила ему свидание в том же Обозном переулке у Донского монастыря, где он, видимо, служил, потому как оговорился однажды о печах, дровах и котлах. Хотела встречи на людях, чтобы разговор не свёлся к удушливой борьбе в мятых простынях. Ей необходимо было прояснить: время ли, революционное, горячее, нервное отвлекает или так всего его занимает другая женщина. И как он к ней самой, Тасе Голофтеевой, относится по правде, есть ли чего у них впереди. Но все эти вопросы она и задать ему не успела. Влас явился не один,