Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

установленных там термографов, гигрометров, барографов и передавая цифровые значения ежедневно по телетайпу из бедемаровской дачи в бывший доходный дом Хомякова. Но сперва ещё приходилось найти эти точки или сооружать новые, хорошо ориентируясь на местности. И тут тоже помогли прежние навыки. В летних лагерях обучали топографии, разделив полуроту на группы и давая инструмент для полуинструментальной съёмки: треноги для установления мензулы, дальномер Сушье, вехи с пучками соломы как указательный знак, доски-планшеты с привинчивающейся ножкой, компасы.

Мотоциклетки у напарников попеременно ломались, их упорно чинили, мастеря в кустарных условиях механические детали, – без транспорта не преодолеть лесного массива и города. Но иногда обе машины вставали из-за перебоев с топливом, когда бензин в вёдрах не подвезли и не забрали пустую тару, собранную напарниками в высокие жестяные башни. Странно, раньше бензин возили в бидонах, теперь бидоны исчезли напрочь.

Урванцев всё повторял, что работа сейсмологом и метеорологом для него временная, он ждал невесту из Нижнего и назначение от Геолкома ВСНХ, а потом в новой столице не задержится, уедет изучать русский Север. Это он придумал искать живицу, смола стала большим подспорьем в добывании пропитания и даже валютой, хотя бы и при поиске левого бензина для мотоциклеток. Если березовый сок с дерева можно собрать только ранней весною, то живицу – хоть весь год. Лес с начала великой войны не расчищен, заброшен, много сухостоя. Корабельных сосен не трогали, да и в Лосином их мало – тут всё больше смешанный набор: березняк, осинник, дубки, ели, много опушек, пустошей и гарей – бесхозность сказалась. Урванцев выбирал кондовую сосну, без сучков, делал подсечки коры ёлочкой, ставил берестяной приёмник. По желобкам начинала стекать живица, а в «усах» она накапливалась и, переполнив надрез, капала в берестяную воронку. Сперва смолистый сок течёт живо, после замедляется, и «ёлочка» темнеет, переставая сочиться через пару-тройку дней. Он и Ртищева научил подсечки делать. Живицу у них охотно принимали в аптечном пункте как ранозаживляющее средство. А с разными работягами происходил натуральный обмен живицы на что-то стоящее. Те расхваливали хвойную смолу как великое средство от паразитов. Стоит только бельё прокурить над горящими просмолёнными щепками, как всякая вошь с клопом повыведутся.

Передвигаясь от точки к точке с расставленными измерительными приборами, фиксируя данные, собирая живицу во флягу, Ртищев думал и думал о своих – матери и сёстрах – и о грибовской семье. Мать намерена от окружающего ужаса ехать к брату в Финляндию. Олег Львович не отговаривает, даже поддерживает. Жить без родины – это остаться без тверди, забраться в воздушный шар и зависнуть над землёю, не улететь и не приземлиться. Кувыркаться в воздухе не особо весело, надоест, захочется земного притяжения. Но даже учитывая такой вариант гравитации, материно решение ехать кажется ему верным. Так, может, спасутся его дворянки. А ему самому отшельничать. И какое ему дело до чужих, но вызревает желание убедить Грибовых, Максима Андреича и Илью Максимыча, ехать, ехать! Так, может, спасутся. Спасут. Спасёт.

Гермоген нынешним вечером решает трудную задачу. Утром выехал на коне с коляской, а вернулся пешком с хлыстом в руках. Ветра реквизировали на бедемаровской лесной станции. Туда получил он наряд третьего дня, выполнил три ездки со стройматериалами, четвёртую – с бензином в открытых вёдрах, откуда выплёскивалась вонючая жидкость. Он воспротивился, да сказали – вези, товарищ, будь сознательным. Отвёз, вернулся наряд закрыть. А пока закрывал в конторе, Ветра увели. Гермоген всполошился, благим матом заорал: «Цыгане, держи!» А ему говорят: «Товарищ, вернись в пролетарское сознание! Лошадь твою конфисковали в пользу молодой Советской Республики». «Да как же, – мечется Гермоген, в ноги кидается начальнику в полувоенном френче, – на учёте мы состоим, подрядились, исправно выполняем заданья: и при морге трудилися, и на стройке завода, и на лесопилке, и у вас тута… Ветер уж измождился весь – одни кости и кожа… фуражу-то с хрен, втустепь…» А ему «френч» отвечает мол: «Конь хозяина твоего будет накормлен досыта, поступает в распоряжение Геолкома и опытно-лесной дачи, выгул тут каков, не то что в городе, сам посуди». Никакие резоны Гермогена не приняты, выдали ему справку о реквизиции для предъявления «фуражной тройке» и домой отправили.

Добрался он на Лаврентьевскую по темноте – августовские вечера гуще июльских будут. А по дороге бил себя хлыстом, чтобы через боль в ляжке унять сердечную боль. По пути всё уговаривал себя, что Ветру там лучше будет: и выгул, и на довольствие поставят. Сердце не верило таким резонам. Решал Гермоген трудную задачу, смириться али нет.

В двух окнах кабинета слабый свет, должно, хозяин работает. Вот Влас возражал: кака ж така энто работа, сидит в креслах, пишет чё да считает. Наша работа – то работа, в котельной там или конюшне. Но у Гермогена своё мнение, хозяина ихнего уважать надо не токмо за нрав добрый, за сердешное отношение к простому, безграмотному человеку, но за большую фабрику в евонных руках, за ум и трудовую жилку.

Гермоген понуро постучался в дверь кабинета. Доложившись и сдав справку, четверть часу спустя вышел от хозяина с лёгким сердцем. И ведь как ласково утешил: «Мы, братец, луну другой стороной повернуть не можем. Благодарю Господа за всё, что со мной происходит. И ты благодари». Хоть ноги и тянуло, а Радость надо выгулять, заждалась. Вывел лошадку к мосту, а после – на Горохово поле, потому как теперика подход к Яузе перекрыт стройкой.

Когда возвращались с реки и поля, дом чернел окнами, должно, и двери заперты – все легли. Стройка зудела. Гермоген повёл лошадь в стойло, дал воды, закрыл конюшню на засов с висячим замком от ночных татей и, наконец, по соседству в своей комнатёнке улёгся на полати. Тут только вспомнил – не евши с утра. На подоконнике обнаружил краюху с подсохшим сыром, молоко в высокой глиняной кружке – подарке Огонька и два огурца с грядки. Видать, повариха озаботилась, небось, Фелицатна той велела. Ноги ныли, сердце ныло. Но рядом за тонкой перегородкой пофыркивала Радость, и сон немедленно пришёл.

Проспал он не меньше трёх часов, потому как тяжело просыпался, как просыпаются от самого крепкого сна в три-четыре часа утра. Разбудила его Радость, она беспокоилась, сперва отрывисто, после протяжнее заржав. Гермоген подал голос через перегородку – затихла. Но тут его потянуло до ветру, накинул пиджак на долгую сорочку и, нацепив калоши на босу ногу, пошёл мимо ледника. Вдруг увидал пятно света. Прыгающее, как со ступени на ступень, пятно приближалось из глубины подвала. Гермоген заметался, куда же, рядом ни дерева, ничего. Просто присел