Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

на кортки и сам себя же наругал: чаво энто испужалси? Глебка, должно, или сам хозяин. Но из ледника наверх выбрался… втустепь… ночной тать. Человек вкрадчивыми осторожными движениями прикрыл дверь, держа под мышкой увесистый свёрток. Он задул пеньковую свечу, но Гермоген уже узнал его, присвистнув и поднимаясь с корточек.

Дальше всё случилось так быстро, как быстро вершатся страшные дела, которые, может, и не задумывались заранее, но решаются в минуту от резкого озлобления. Гермогена впихнули в его комнатёнку, дверь застопорили ножкой его же табурета. И через минуту он уже слышал, как загудел огонь в конюшне, как схватилось огнём сено, как испуганно заржала Радость. Гермоген кричал, бился плечом в дверь, потом с разбегу в перегородку, но узость каморки не дозволяла разбежаться. Зато сверху под потолком повалил густой сизый дым, огонь охватил саму перегородку. Гермоген помочился на пламя, но бесполезно. Радость билась в стойле, ржала. Человек кричал.

Первыми огонь за домом обнаружили с паровозика-кукушки, плавно пыхтевшего сбоку грибовской усадьбы, вдоль забора поперёк Лаврентьевской улицы. Паровичок протяжно, крикливо заверещал, будя округу. К зареву побежали рабочие со стройки, перемахивая через ограду и ворота. Кто-то вызвал пожарную команду и карету скорой помощи, которые довольно быстро примчались, разрезая ночь попеременными гудками клаксонов. Рабочие и люди из Большого дома выстроились в цепочку с вёдрами, Глеб подавал воду из окна своей комнаты, Маня подключила садовый шланг и отдала подхватившему его машинисту в железнодорожной тужурке. Из пожарной бочки протянули кишку, двое качали насос, струя била слабо. К двоим присоединились ещё двое, качали вчетвером, кишка вытянулась, струя стала бить в стену, но огонь шёл мощнее воды.

Когда Тася оделась и, прихрамывая, сошла вниз, дело было кончено. Конюшня густо дымилась. На дворе пахло жутью: палёным, горелым и жареным. Люди оживлённо суетились, не в силах остановиться после слаженной кипучей работы. Они достигли главного – не дали огню перекинуться на деревянный жилой дом, на сарай и ледник. Пожарные сворачивали брезентовую кишку. Санитары уносили человека на носилках, человек, кажется, без сознания. Рядом крутился Алёшка дурковатый с пеньковой свечою в руках. «Тама, тама, – бубнил, – трпру-иж-ля, котлы, котлы, тама, тама, туды, уголья… тыр-р-р». Про него кто-то сказал: вон поджигатель со свечой бродит. Эти слова передали явившемуся на пожар милиционеру. Тася выбралась на Малое крыльцо, застыла на месте, не решаясь обойти «мёртвую» спину Максим Андреича. Грибов неподвижно наблюдал за происходящим на дворе, на шаги не обернулся, но лишь обмяк – ушла Радость, радость жизни ушла. Максим Андреич отвернулся и прошёл впритык мимо Таси, не задев, но и не заметив её. В окне второго этажа над Малым крылечком бледнело лицо грибовской свояченицы, закрывающей нос платком, но туда никто не глядел.

Обожжённого грибовского кучера привезли в Басманный госпиталь к окончанию дежурства Огонька. В приёмном отделении сразу велели послать за Агнией Максимовной. Прибежав, оценив положение, она велела везти больного в операционную, сама кинулась к аппарату вызванивать доктора Спасова.

Пока Спасов ехал, телефонировала домой по сто тринадцать, говорила с отцом, не зная, на что больше ушло сил: на горевание о погибшей Радости, отнятом Ветре или на выдох о здравии домашних: тётки, Таси, Манечки и Глебки. Дожидаясь Спасова, держала Гермогена за руку с обтянутыми синевато-прозрачной кожей, словно без мяса, пальцами, напоминающими кривые тростниковые трубочки или сломанную свирель. У Гермогена сильно обожжена вся левая сторона: лицо, шея, предплечье, грудь. Гнойное и жжёное особо пахнет; к запаху тёплой крови привыкнуть нельзя. Старшая ординаторская сестра готовила операционную и удивлялась сестре милосердия, близко наклонившейся над несклёпистым безжизненным телом, от которого шло зловоние. Барышня что-то шептала, не слыхать что.

Явился доктор, недовольный, как всякий не вовремя разбуженный человек. В окна таращился рассвет, но ламп над операционным столом не тушили. Доктор осмотрел больного, переговорил с ординатором, скептически наблюдая за действиями старшей сестры, подытожил:

– Полноценное кровоснабжение не восстановится. И сердце никуда, Агния Максимовна…

Огонёк несогласно мотала головой: нет-нет.

– Не жилец ваш эквит, говорю.

Снова головой: нет-нет.

– Георгий Фёдорович, даже когда человеку вовсе плохо, ему делают укол камфары, и сердце начинает работать.

– Зачем вы мне это говорите? Он безнадёжен.

Гермоген, застонав, пришёл в себя, всмотрелся в лица, наклонившиеся над ним, вдруг спросил сухими губами:

– Радость?

– Жива.

– Вывели?!

– Вывели.

– Дохтур… тутошний… своитин ваш, гляжу? Стало быть, не помру.

Попытался улыбнуться.

– Молчи, Гермоген. Нельзя говорить!

– А коли помру, так и ладново, так кучеру и полагается – помирать в оглоблях… в конюшне…

– Говорить нельзя! Сейчас ты уснёшь от эфира, а проснёшься, и всё хорошо.

– Чашку твою вдребезги… сделашь ищо?

– Непременно. Красную с петухами.

– Не люб мене красный… Ветра мы лишилися… Не вернут антихристы.

– Молчи, Гермоген!

– Ты уходи отсюдова. Я яму объяснял давеча… Да нишь уразумеет он? Не даст он вам тута жизни… аспид.

– Кто же?

– Поджигатель…

– Задержали его.

– Полонили, значит… Ох и славно… Вивчил урок его я. И вы вивчите, тёмнодушный он.

– Молчи же. Нельзя тебе!

– А вы всё же на Исеть ступайте. На Камень отца зови… Тама пустышь раскольничья… Чёрные источники….

– Молчи! Береги силы.

– Тама весь лес – скит. В черноисточинские леса идитя… Сбережётися. Сохранитеся… Туда Антихрист не проникнет, в Беловодье-то…

– Молчи, молчи, милый!

К ним подходит ворчливо бормочущий доктор:

– Агния Максимовна, сделайте-ка мензурку препарата на двести грамм физраствору. Да попросите помочь капельницу поставить. И идите уже, идите, ваше дежурство на этом кончится. Мы дальше сами, без Ромашек.

Агния послушно берётся за пузырьки. Она рада, что доктор всё же не бросает безнадёжного. Случайно касается руки Спасова и отдёргивает руку: мягкий, рыжий пушок у костяшек, волосы светлые, не видны, а на ощупь – сплошь шерстяная рысья рука. Перед тем держала бескровную руку Гермогена и ладони не отдёргивала. Глупости, не о чем тут и думать, лишь бы операция прошла успешно, Спаси, Христос, раба Твоего, грешного Гермогена!

Дневник отлучившегося

Мы теперь погорельцы. Спаси Бог, дом уцелел. Конюшен нету, сарай повреждён, но выстоял, и ледник цел. Радость ушла. В окна на двор смотреть не могу – там остов, там холодные головешки. Ушла моя Радость. Как полжизни сожгли, полжизни оставили. Выхожу уличным крыльцом и быстрей-быстрей со двора, не оглядываясь на пепелище.

Услыхав про наше горе, заходил Олег Львович Ртищев, бывший секретарь Лампы. Подтянут, ничуть не растерян, не раздавлен громадой свалившихся на всех перемен – вот ведь собранное явление. А повсюду только и слышишь: уныние, конец света, апокалипсис, аффект, апатия. Ажитация и взвинченность в обществе нарастает. Но Ртищев отнюдь не жалуется. Советам не служит.