Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

за бесценок, зная, что вот-вот частное отберут с потрохами – в его случае в действительности с потрохами, шкурами и кожами. Но хуже всего, что все рассказы о связях в Моссовете, о племяннике Наркомпроса Луначарского и брате жены Смидовича оказались полной требухой. Жёлудь сперва не сознавался, водил соседа за нос, но прижатый Грибовым к стенке – на кону судьба зятя – всё же сознался, перевирая: потерял связь с человечком, разругался с ним до грудков. Грибов поспешил домой, жалея о потере времени. По дороге сообразил: да никакого знакомца вообще не существовало, наврал, чёрт. Бурбон фанфаронистый!

Дома слёзы, запах лавровишнёвых капель, «обмороки», «кошмар» и «ужас» свояченицы, растерянность прислуги, всё более жуткие слухи с каждым приезжающим. Дома известие об младшей дочке, в одиночку отправившейся на выручку под видом сестры милосердия. Едва выслушали рассказ о пустых хлопотах Грибова, привели тётку в чувство, едва велели прислуге накрывать на стол, не сидеть же всем столько часов голодными, как в залу вваливается, качаясь и едва не упав, Тася-Козочка, кричит: «Агния! И не одна!» Тасе хочется быть полезной хоть в чём-то. Она продрогла на террасе, ожидая подругу и желая первой сообщить о возвращении. Все заголосили, бросились через переднюю на нижнюю террасу, обгоняя, поздравляя друг друга. А с правого входа от ворот уже поднимались на крыльцо Агния и Лещов. Объятия – как раз к поспевшему самовару! Да что самовар, сотерну подавайте!

Лещова усадили в торце стола, напротив Максима Андреича, повязали шерстяное кашне на шею, будто тот явился с Крайнего Севера; не знали, чем угодить. И снова за столом, как в праздники, вся семья, разве что без детей и нянь. Восторги и благодарности, всё угощение – без сожаления на стол, несмотря на то, как всем ныне трудно поддерживать уровень питания; прежний – так вообще невозможно. Расспросив Огонька, как же удалось: как проникла, как разыскала, как забрала, правдивы ли все слухи, что ходят со вчерашнего дня, – и получив честные ответы, все заметно погрустнели. Потому что рассказ празднику не способствовал, он разбил те надежды, какими хотелось обмануться. А Лещов, насытившись и выпив три стопки водки, одну за другой, обнимая жену и дёргая лицом больше обычного, добавил таких обескураживающих подробностей, что мимолётная уверенность, будто новую власть и новый порядок можно перебороть, пережить, в миг улетучилась. Критические неприятности впереди, не позади.

– А ведь нас на убой там собрали, – хмельно протянул Лещов, обведя притихшее застолье взглядом со слезою. – Жертвоприношение богам Интернационала и Коминтерна. Я воскрес, воскрес. А те? Как жить?

Сёстры стаей бросились к нему, каждой хотелось утешить, дать совет.

Их герой икнул и расплакался, уронив голову на скрещённые руки.

По домам разъезжались хорохорясь, поддерживая друг друга, напоминая о страшном грехе – грехе уныния, но всё же расставались скорее удручёнными, чем с чувством «от сердца отлегло». Вроде бы опять все в сборе, все целы, но впервые закралась мысль: тут дело нешуточное, затяжное, бесправное, кровавое, тут дело плохо.

Илюша вызывается провожать Лещовых как пострадавших, на ходу уговаривая от греха подальше сменить место проживания и переехать к нему в Большой дом. Грибову нездоровится, он, пожелав доброй ночи, направляется спать. Тётка с Глебом обходят дом, проверяя окна, двери, лампады. Маня уносит третий поднос в кухню, с утра с кухаркой пополам перемоют посуду. Прежде в ночь грязную посуду не оставляли – подёнщица мыла, да и примета плохая; при новом режиме – не до примет, тут приметы не имеют обыкновения сбываться, они сразу становятся событиями. Огонёк с Тасей, наконец оставшись одни, отдыхают у зального камина, делятся впечатлениями: что тут было, что там было. Агния рассказывает о поразившем её одинаковом выражении сотен мужских глаз, о застывшей в них тревоге неизвестности. Агния зевает в тугой кулачок, кутается в Тасину шаль, нервная взвинченность не сошла. Через задние комнаты в залу долетает звук колокола подъёмного крана.

– Распахали мостовую ради рельсов, а трамваи не ходят. Когда первый пустили по нашей Лаврентьевской, ехала и за окном представляла Париж. Но быстро сбилась. Очень уж не парижское всё… Всё наше – понятное, знакомое, сермяжное. У нас почему-то на крыше едут…

– И не жаль, что не ходят. Трескотни меньше и грохоту. Когда стройку кончат? Но красные лица иногда вполне даже милые.

– А ехала бы сейчас в парижском трамвае, всё за окном казалось бы чужим; любопытным, но чужим. И хотелось бы сюда, на Яузу. Как противоречивы желания человека!

– А меня нынче паровичок утешил и молоденький машинист. Ту-ту, ту-ту… Мне сигналил, мне одной. Вот бы уехать.

– Куда? В Париж?

– Да почём же я знаю, куда? Просто уехать. В поезде я сижу, как все барышни, точно такая же. В поезде всех качает, не одну меня.

– Август… Через два месяца годовщина гибели мира. А мы словно не видели лета. И в Вишнях теперь нет рая, и тут нету. Даже груши в саду не собраны, переспевают. На купания не ездим. Птиц не запускаем с Введенской горы. Служба в госпитале забирает все силы.

– Да, ты очень повзрослела лицом. Скоро старшей сестрой тебя поставят.

– Я и так старшая сестра. Вот тебе, например. Разве нет? Конечно, не в госпитале дело. Просто больше никто ни во что не играет, Тасенька. Мир стал взрослым. Серьёзным. Страшным. Злые дни.

– Но пусть, Огонёчек, мир иногда будет нестрашным! Вот как сегодня. Ведь день кончился хорошо?

– Да, хорошо кончился! И пусть мир будет не страшным.

– Ты совсем спишь, умаялась. Иди наверх, Огонёчек… Завтра снова рано вставать. А я посижу за вышиванием – у меня одно дело.

– Завтра – мой свободный день. Но и вправду устала.

– Ты боялась?

– Даже не приходило в голову. Но когда увидела кожаных людей с кобурами, тут перетрусила. Да ведь форма на мне – защита!

– Знаешь, пора бы мне привыкнуть, но мучительно переносить свою бесполезность, когда жизнь раз за разом тебе на неё упрямо указывает. Хотя смогла бы я так, даже здоровая? Не могу ответить себе.

– И ты бы так поступила. Знаешь, я такая там не одна. Женщины вызволяют своих.

– А мне и вызволять некого.

– Так и славно, горя меньше.

– А я хотела бы, хотела такого горя… Но я пустота. И прислуга смотрит искоса. Манечка вот-вот открыто скажет: «Знай своё место». А какое оно, моё место? Иногда до страстности всех ненавижу и хочется всем объявить войну!

– Ну, достаточно нам войны… Эх, лето сходит… А его и не было. Август, август… Злые дни.

Агния поднимается, собираясь отправиться наверх. В темноте прихожей вдруг нарастает быстрый