Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

В столовую стремительно входит Евлампия Павловна, за её спиной маячит фигура Глеба со свечою в руках. Глеб затворяет за Грибовой двойные двери зала, и пятно свечного пламени на миг делает рябое витражное стекло жидким, текучим. На Лампе летнее чёрное пальто мужского покроя из тонкой дредноутной шерсти, на шее пышное жабо белой блузы, заколотое бриллиантовой брошью; влетает высокая, худенькая, как ласточка с белой грудкой.

Комната немедленно наполнилась ароматом лимонного плода, жасмина, розы, ванили и чего-то древесного. Огонёк узнала модный аромат революционного года «Шипр» от «Коти́». Лампа не уступает обстоятельствам: по-прежнему невероятно элегантна и ослепительна. Тётка убеждала её не выпячиваться, надевать платок вместо шляпки, носить салоп прислужницы да ещё и пуговицу оборвать на видном месте. Но Лампе всё нипочём, и никогда она не прислушивалась к советам анекдотической старухи.

– А Илюша не у нас. Лещовых провожает до дома.

– Знаю, перевозит их к нам. Я с другим к тебе. Ртищев арестован!

Огонёк и Тася одновременно воскликнули: «Арестовали?» Лампа обошла стол, не присев, налила себе крюшону и жадно выпила.

– Дай подробности! – потребовала Агния.

– Ко мне приезжала его сестра. Он по созыву Советов отправился вчера в Лефортовские казармы. Сегодня сестра – за ним, отстояла день, но пройти не сумела. Узнать, в списках ли он, не удалось. А в толпе женщин сказали… ты куда, Огонёчек?.. что ты?

Агния резко поднялась из кресла, где сидела, не переменив форму сестры милосердия.

– Где же косынка?

– Может, он и не там… И я зря всполошила?

– Да где же она…

– Сестру я направила возвращаться домой. Если что разузнаю, дам телеграмму.

– Я же не поднималась наверх, да где же…

Тася встала со своего места и подала косынку, висевшую за её спиной.

– Еду.

– И я с тобой!

– Сама управлюсь. Зачем тебе?

– Это мой секретарь. И тебя я одну не оставлю.

Огонёк не стала упрекать, что её сегодня именно одну и оставили, так решителен казался всем её вид утром.

– Мне нужно одно из твоих форменных платьев!

Наверху в гардеробной Лампу переодели в наряд медицинской сестры. Платье Агнии ей коротко в рукавах и узковато в плечах. Но в целом сидит сносно, Манечка и Тася одобряют. Марсельскую волну прижали косынкой с красным крестом. Лампа отложила сумочку, расшитую стразами, а велодог – крошечный дамский пистолетик – перепрятала в карман фартука, надетого поверх платья.

В плотных сумерках они ехали на случайной колымаге, не внушавшей доверие ни кучером, ни лошадкой. Двигались, плутая. Наконец Лампа не выдержала:

– Кажется, мы едем сдавать эту дохлятину на разбор в скотобойне.

Агния не ответила, сосредоточившись на мысли, как снова попасть внутрь училища. Лампа всё больше раздражалась:

– Или тащимся на кладбище хоронить самого кучера.

– Мотор надо было брать.

– Эх, отобрали мой «Loreley»!

– Послушайте, извозчик! Нет, ничего…

– Как на собственные похороны тащится… Я его хоронить не стану!

А у Агнии не выходили из головы Тасины слова «а я хотела бы такого горя». Когда сумерки поглотила первая темнота, возница привёз-таки их в Лефортово. Расплачивалась Огонёк, у Лампы не завелась привычка иметь при себе наличные деньги.

– Благодарствуйте, барышня. А самого себя хоронить неудобственно.

В первой темноте не видно румянца стыда на щеках сестрички, что пониже. Возница едва отъехал, две женские фигуры нырнули под мрак арки.

Огонёк приметила, что вечером давешней толпы у входа нет, и пошла прежним путём. В арке едва светился квадратик окошка-амбразуры. Глухо загудело железо двери под её кулаком. Со ступеней сошли двое, один солдатик с винтовкой, другой штатский в коричневой кожаной кофте с обрезанными рукавами на манер кольчуги. Прежних, знакомых стражей, видимо, сменили. С новыми не возникло давешних препираний: кто, откуда, зачем. Двух сестричек завели в караулку, приветливо покивали на беглое объяснение одной из них, что те к доктору. Спросили, знают ли куда идти, не нужен ли провожатый. Подвели к двери на плац, но тот, что в коричневой «кольчуге», велел солдатику обыскать саквояж и корзину – проформы ради, ночное дежурство – длинное, скучное. Медикаменты, перевязочный материал, провизия – ничего любопытного. Но солдатик вдруг решил пощупать фартук молчаливой сестры милосердия, сердито зыркавшей из-под косынки. Обнаружив велодог, он отдал его старшему, тот прищурился: «так-так» и выкрикнул кого-то; из глубины караулки вышел третий, заспанный. Огонёк узнала мужика с грубыми руками, а тот её узнал, не узнал – спросонья у него не поймёшь.

– Ты тут остаёшься. Ты со мной. – Человек в «кольчуге» и разбуженный солдатик препроводили двух барышень с вещами наружу и через арку повели их в сторону от здания училища.

– Куда вы нас ведёте? – возмущалась Лампа. – С Красным Крестом не смеете так! Эй, кавалерист, слышите, что вам говорят?

На сопровождающих возмущение не действовало. Из голоса Евлампии пропал ветер, она сникла. Неужто простенькое платье сестры милосердия убавило её чары…

– Красный Крест тебе пистолет выдал? Иди, не оказывай сопротивления, – запоздало ответил старший, ухмыльнувшись на слово «кавалерист».

– А действительно, куда мы? Нас доктор ждёт, – вторила Агния.

– Товарищ Егор разберётся, кто вас ждёт.

Их ввели в полыхавшее всеми окнами в окружающей тьме квартала здание. Двое часовых на входе спросили у сопровождающих прикурить и пропустили всех на второй этаж. Задержанным велели сесть на диван с остатками обрезанной с его подлокотников кожи, очень схожей с «кольчугой» сопровождающего. Солдат с винтовкой доложился человеку за письменным столом, видимо, ординарцу, а другой – в «кольчуге», едва кивнув, прошёл из секретарской в кабинет за дубовой наборной дверью. Огонёк и Лампа сели близко друг к другу, чувствовалась дрожь, нервность между ними.

– Ты зачем велодог взяла? Глупо, как глупо! – сердито прошептала Агния.

– Поглумятся и отпустят.

– Да ведь внутрь не попадём, что ты натворила?!

– Натворила, я?.. Если честно, Огонёчек, ты же меня принимаешь за пустышку? Скажи своё мнение обо мне. Я знаю о себе, что я есть. Но что ты думаешь?

– Мнение Бога о нас самое правдивое, но мы о том не узнаем. Вернее, мы можем узнавать из того, что с нами происходит.

– Что за намёки? Ты уходишь от прямого ответа.

– Не к месту сейчас…

Лампа надула губы. Она хотела бы услышать более лестное о себе, хотя, с другой стороны, ловко погасила недовольство за промах с пистолетом. Огонёк почему-то представила, что дубовая дверь сейчас отворится и выйдет кто-то на костылях, предложит им войти. Но почему на костылях? Что за вздор? Навязчивость госпитальных картинок.

Дверь отворилась, и первое, что они увидели, – костыль, вернее, острый конец трости, а потом и всю её, с набалдашником-орлом, и рысью