Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

стола к другому, так и не определил шустрого и в конце концов остановился у седьмого, не в силах больше драть локтями плотную матерчатую массу, оказывавшую упругое сопротивление. Солнце перед сумерками бывает особо въедливым, ослепляющим: оно жгло через фуражку до противных капель пота за ушами. Ещё сумерки не спустились, как по толпе одновременно впереди, слева и справа прошла волна негодования. Задним рядам невдомёк, что за причина. Раздались резкие крики часовых, два выстрела вверх. Отпрянули. Волна стихла. Назад передали: на сегодня учёт окончен, кто не успел, остаётся в стенах училища до завтра. Столы опустели. Ртищев быстро подсчитал – восемь. Откуда же девятый номер? Спрашивать о дальнейшем не у кого. По передней линии плаца выстроились солдаты и совсем молоденькие красные курсанты с винтовками. После выстрелов толпа подала назад. Терпеливо стояли, погуживая, переговариваясь. Ждали новой команды. Ждали разъяснений. Ждали препровождения в помещения. Лица растерянные. На вход ещё пускают. Скученность невероятная.

Ещё через полчаса, уже в сумерках, неизвестно с какой стороны пришли сведения: входы в здание училища открыты не будут. Офицерам приказано коротать ночь на плацу. Учёт возобновится во вторник с восьми утра. Плац охраняется курсантами пехотных курсов, которым дан приказ стрелять при нарушении линии у ворот. Сведения казались настолько неправдоподобными, невозможными, что первые минуты никто не расходился, пытаясь понять, не шутка ли это, пытаясь расслышать опровержение, может, недослышал. Ртищев, как многие, решил: что-то не так понял, испорченный телефон человеческой речи просто напутал обстоятельства. Но увидев, что некоторые, посмышлёней, стали устраиваться на ночлег, ища во внутреннем дворе хоть какие-то удобные закутки, и он сосредоточился на сиюминутном. В нём проявилась вдруг та молодая здоровая злость, какую испытал в тех же стенах, будучи после присяги «козерогом», когда жутко хотелось домой, но дома нельзя было жаловаться. Тогда сказал себе: «Выдержу и буду лучшим». Сейчас он сказал себе: «Выдержу и не забуду им».

Ртищев стал вглядываться: что за толпа? В основном народ одет в штатское и, если не замечать особую выправку, так можно подумать, будто собрались тут учителя, присяжные поверенные, купцы-деляги, канцелярские чины, инженеры, страховые агенты, провизоры – да мало ли кто из гражданских лиц. А лица-то были военные. И артиллеристы тут, и знамёнщики, и военные музыканты, и бомбардиры, и телеграфисты. Определялись по форме, по выпушкам и значкам. Бывших «павлонов» угадывал по особой выправке и кичливому виду, бывших «атаманцев», наоборот, по небрежной, вихляющейся походке и лихо заломленному головному убору. Попались на глаза два генерала в гражданской одежде. Генералов тут знали в лицо, те прохаживались поодиночке, как павлины, с видом: ну я-то тут ненадолго. Встречались, кивали друг другу и разворачивались в разные стороны, держа руки за спиной, – место для проходки высвободилось, когда все рассредоточились и перестали напирать. Генералов никто не задирал. В сущности, занятие у заночевавших одно – скоротать время, поторопить утро. Кое-где слышались взволнованные разговоры, слово «мобилизация» сменилось на слово «плен». Кто-то сказал: «Конец тут один – расстрел». На него зашикали, хотя рядом другой шепоток слышался, будто высылать начнут, посадят на товарные платформы, и прощай, Рассея. А тому в ответ: «Вербовать станут, в ихнюю армию, в военспецы». А третий, бессонницею мучимый, застыдил предыдущих: «Господа-господа, экие вы фомы аквитанские, отпустят, вот проверят всех и всех утром отпустят».

В это «отпустят» вовсе не верилось. Внешне подчинились требованию власти, лица выражали готовность принять неизвестность. А если смерть? Как принять нежданную бессмысленную смерть в родном городе, почти дома, даже не на поле боя? И глаза, ищущие, вопрошающие глаза выдавали неуспокоенность, боязнь, страх, смятение, оскорблённое достоинство, уязвлённую таким скорым и негероическим путём гордость. И никого из знакомых лиц, даже из обслуги училища. Ни одного.

Правый дальний угол огородили под лазарет. Есть захворавшие, то ли от нервов, то ли из-за скученности. Как быстро военный человек обустраивается, словно поселяется в тех казармах навечно. Из отгороженного угла шли стоны, жар у больного. Две сестры милосердия с помощью караульных развернули складные носилки, собираясь стонущего нести к караулке. А местный доктор отправился на поиски какого-то Свечкина, кажется, коменданта. Чаще других повторялись слова: «каземат» и «арест».

Неподалёку слышались давно знакомые слова, кто-то напевал вполголоса, явно не желая привлекать внимания караула:

Ныне Господь нам послал испытания.

Настал час борьбы роковой.

Дружно солдаты на зов государя

Двинулись мощной стеной.

Если усесться или улечься на булыжник с портпледом под головою, то люди сливаются в общую массу из френчей, пиджаков и сапог, начищенных, с высокими голенищами. Синие погоны мелькнули, красные, белые картузы скобелевских унтеров, золотые пуговицы, георгиевская лента без креста, знак корниловцев, канты, выпушки, золотые шнуры аксельбантов. Картузы, шляпы, пиджаки, френчи, шаровары, австрийские ботинки, американские парусиновые штиблеты без шнурков. И сапоги, сапоги, сапоги. Люди, люди.

Юнкера раньше ходили «на север» – уборные дверями глядели на север. Сейчас там двери распахнуты, но и сюда нет свободного доступа, сперва отстой своё. В два часа ночи внезапный крик:

– Хлеб подвезли!

Кто кричал, задержанные или солдаты, не понять. Раздали не всем, кто-то спал беспробудно, да и раздача не организована. Похватали. Кому-то досталось по одной четвёртой фунта, кому-то лишь осьмушка. На всех не хватало. У ворот сменился караул, донеслась его перекличка.

Ртищеву не спалось. Ему казалось, каре плаца заполнено до отказа лежащими, сидящими, бродящими. А когда здесь проводились плац-парадные выходы всего училища, то собиралось тысяча двести юнкеров – восемь рот по сто пятьдесят человек плюс командование. Но никогда не случалось такой толчеи – сколько же тут душ?!

Он знал, в левом углу каре есть неприметное с ходу крылечко службы каптенармуса, там справа и слева от двери широкие карнизы окон, на которых строго запрещалось сидеть, но юнкера иногда сидели, ожидая выдачи казённого обмундирования. Ртищев пробрался сюда; крылечко, как можно бы догадаться, занято – облеплено телами спящих на ступенях, сидящих на низких перилах. Два удобнейших карниза оставались свободными, никем не примеченные в темноте. Один из карнизов он и занял, подтянувшись за оконные прутья, подложив под спину портплед, а согнутыми ногами упёршись в откос оконного проёма. Железная казарменная кровать с соломенным матрацем и байковым серым одеялом казалась сейчас райским ложем. Он предполагал спать в собственной комнате в своей постели, а теперь мостится на карниз. Мысль о матери и сёстрах огорчила. Назавтра его черёд заступать на смену на бедемаровской станции. Но ни на том, ни на другом он не сосредоточился. Властно, требовательно занимали голову другие мысли