Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– воспоминания о днях юнкерства. Собственно, когда утром он добирался сюда на регистрацию, прекрасно понимал, куда идёт, не испытывая ностальгии. Но и не предполагал, что на сколько-нибудь долгое время задержится в стенах училища. И вот теперь ночь, звёзды, плен и неизвестность. «Когда нас поведут расстреливать, так налегке, без кандалов…» – вспомнилась песня их полуроты.

Впервые Ртищев увидел стены Алексеевского училища на сборах для экзаменационной репетиции. Тогда казалось, почти половина плаца заполнена студентами, гимназистами и реалистами. Он успешно сдал вступительные и был прикомандирован к младшему курсу. Старшекурсники – «господа старшие», как их тут звали, – поставили в известность: новички до присяги называются шпаками, после присяги козерогами. Перед присягой есть традиция хоронить условного «шпака». Все юнкера Алексеевского училища, и старшие, и младшие, – «алексепупы». «Александроны», юнкера Александровского училища на Знаменке, – враги «алексепупам». «Алексепупы» побивали «александронов» как по строевой, так и по стрелковой подготовке. С состязательных стрельб Алексеевское училище уводило к себе в лагерь оркестр Александровского как победитель. И москвичи по уличным песням понимали, кто победитель, кто побеждённый. Тверские юнкера, частые гости в Москве – друзья московцам: и тем, и другим. Но у Алексеевского с Тверским крепче дружба.

В чёрной ночи с мельтешившими у въездной арки тощенькими огнями училище казалось прежним, не отобранным, кондовым и стало как-то щемяще дорого, словно человек, ищущий твоей защиты, которого при тебе несправедливо обидели.

Эй-ка, ну, четвёрта рота,

Грянем громкое «ура»

За родную Русь Святую

И за Батюшку-Царя.

Строевой запев их четвёртой роты, орали во все глотки. В училище гордо рассказывали о выпускнике Собинове, нынче выступающем на сцене Большого театра. Вообще пели много: до завтрака за утренним чаем, перед обедом, на выходах в город, вечером перед отходом ко сну – молитвы строем. Любили «Бородино», «Из-за горы едут мазуры», «Из-за леса копий и мечей едет сотня казаков-усачей» и «Разбойников». Дежурный офицер командовал: «На молитву шапки долой!» – дружно и привычно заводили «Отче наш» и «Спаси, Господи, люди Твоя». Регентом хора училищной церкви состоял командир второй роты капитан Тулаев. На субботней вечерне – непременно песнь Богородицы «Величит душа моя Господа и возрадовася дух мой о Боге Спасе моем». А самыми первыми запевалами считался четвёртый взвод третьей роты – «шкалики». Вообще давно за всеми ротами закрепились негласные названия – «соколики», «голубчики», «крокодилы», «извозчики». Офицеры сквозь пальцы смотрели на состязательную игру, лишь напоминая училищный девиз: «Дисциплина – прежде всего!» Вот та самая дисциплина и отвращала: «Бежать, бежать отсюда при удобном случае», – эта мысль не отпускала Ртищева первые три месяца. А второй причиной непереносимости военного уклада стал целый рой начальников над ним, беспрерывно чего-то требовавших: правильно отдавать честь, бессмысленно шагать по плацу, заступать на очередное дневальство, недвижимо стоять в карауле, мгновенно просыпаться в пять сорок пять утра, засыпать по горну в десять вечера, отлично ездить верхом, делать два раза в неделю идеальные па на занятиях танцем и добиваться высоких результатов по Закону Божию; желавших подчинения, подчинения, подчинения. Католики Закон Божий не сдавали, строем ходили в свой костел. Магометане во время праздника Байрама днём ничего не ели, а вечером в столовой, всем другим на зависть, получали усиленный обед.

Над юнкером стояли отделенный, строевик-воспитатель, прапорщик, полуротный, «дядьки», господа старшие, унтер, фельдфебель, портупей-юнкер, старший портупей-юнкер, курсовой командир, инспектора классов, приходской священник и начальник училища с помощниками. Нужно уметь крутить шеей на триста шестьдесят градусов, опасаясь пропустить отдание чести однокашникам старшего курса или кому-то из офицеров. То и дело приходилось орать что есть духу: «Так точно, господин подполковник!», «Слушаю, господин полковник!», «Здравия желаю, ваше превосходительство!», «Рад стараться, ваше высокоблагородие!» Старались во всю грудь, так что окна классов и дортуаров, выходившие на плац, дрожали. Те церемонии его смешили, а муштра, цуканье, лишние дневальства и диктат раздражали. Неслось в голове: «Ведь пока целый год числился прикомандированным, на первом курсе, мог в любое время покинуть училище, в отличие от второго, когда оставить службу уже значило дезертировать. Так что же, почему не ушёл?..» Не было случая, чтобы обидели или задели его самолюбие господа старшие, инспектор класса или строевик-воспитатель, хотя слёзы у него кипели в глазах от несвободы. Но оставалось желание доказать отцу и матери, что он всё может перенести, если пожелает, что это испытание не он себе выбрал, а они – пусть видят: ему плохо. Каждое утро труба горниста будила «шпаков», которые вскакивали, не помня со сна своего имени, заправляли постель, готовились к утреннему осмотру, глотали горячий чай и спешили на занятия по математике или химии. А у преподавателя артиллерии на столе лежал штык от винтовки, и он часто, уставившись на штык и как бы с ним разговаривая, из-за любой ерундовой оплошности юнкера возмущался: «Абсолютное непонимание!» Одно такое утверждение заставляло юнкеров грызть науку артиллерию. И как бы учитель ни был строг, его всё равно любили, если знал свой предмет, если увлекал.

Говорят, тут в бывших училищных казармах хотят устроит первый выпуск военно-инструкторских курсов красных курсантов. А начинают молоденькие курсанты с ареста офицеров, бывших юнкеров. «Абсолютное непонимание!»

И при взгляде на охрану, на чёрные окна классов явственно вдруг встаёт твоя собственная прошлая училищная жизнь, казавшаяся навязанной, понуждающей. А может, лишь она правильной и оказалась? Строевая подготовка, гусиный шаг, привыкание к ходьбе и бегу, похороны штатского «шпака» перед присягой – как прощание с вольной жизнью, пробные манёвры, укороченные проходы, выезды на стрельбище, парадные репетиции, тренировки по тактике с измерительными приборами в руках, переходы в летние лагеря из Лефортово на Ходынку длиною в тринадцать вёрст через всю Москву с полным снаряжением и песнями, Покровское-Стрешнево, сосновый лес в Серебряном Бору, дачницы, хорошенькие жёны офицеров, возврат на зимние квартиры – всё встало в памяти вдруг с такой ясностью и чёткостью, что, казалось, вместо переклички красных часовых послышится сейчас училищный горн «Заряди, наведи, попади!» – приглашение на вечерний чай под навесы или на вечернюю молитву. Казалось, услышит вот-вот шаркающий шаг училищного домового – старичка Андрея Ивановича, поджигавшего и гасившего керосиновые ночники в спальнях. И смешки «поджигателю»: «Андрей Ивановичу – сорок одно с кисточкой!» И ответ домового: «С красненькой, господа!»

Накануне присяги не спалось: нервы у натасканных юнцов никуда. Перед присягой затребовали подписку о непринадлежности ни к какой политической партии с обязательством и впредь ни в одну из них не вступать – вот это он вызубрил накрепко. А в сам торжественный день пришлось стоять не меньше двух часов не шевелясь. Изредка