Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Евлампию Павловну заворожённо внимающей диковинной старухе на троне. Калистратовна же слезла со стула и, зажимая денежку в морщинистом дитячьем кулачке, переваливаясь уточкой, отправилась спать:

– Ничего не развлекли они мене. Скушныя твои гостьи. В декабре-то мы с ими не свидимся. Так я чийчас казала про Бабьи каши… на всякий случай, как грится.

Ида вернулась ни с чем. Проход внутрь Красных казарм ужесточили. Дело проигрышное, коли уж ей не удалось. Ругала какого-то Свечкина, шампанское взял, пройдоха, а пустить не пустил. Вытащила из корзины с плетёной крышкой бутылку, увитую зелёной лентой, с надписью шампанское Mumm, ловко открыла и наполнила три быстро подставленных девушкой фужера. От бутылочного хлопка Агния окончательно проснулась – значит, снова не выгорело дело? Едва чокнувшись, пили молча, разве что Ида иногда громче пузырьков в фужере шипела: «Ну, Свечкин, Свечкин…» Пили, как пьют морс в жаркий день, быстрыми глотками. Обнадёжив, что найдёт выход, Ида виновато проводила ночных гостей.

Экипаж «соловья-разбойника» в одну резвую лошадку споро доставил их на Лаврентьевскую. Дома все спали, даже Манечка не дожидалась. Одна Тася места себе не находила. Напала с расспросами, но, увидев серую тень на лице Огонька и учуяв виноградный запах, и она отступила, закрывшись в своей комнате.

Встав в дверях верхней террасы, не зажигая света, Агния смотрела на звёзды Ковша небесного и думала, сколько трудных обстоятельств большого круга семьи и двух домов сблизили их, не открывших прежде друг в друге того единственного и ту единственную, кого иногда узнаёшь с первого взгляда в первом знакомстве. А сблизив и подведя вплотную, те же обстоятельства ясно указали на прекращение их одиночества, по крайней мере, ей.

Ночь и жизнь подсвечены фонарями, окнами и Млечным Путём. Вот и Луна выскочила. Он в узилище. Там нет крыши, и он видит те же звёзды, что и она, Алиот и Дубхе – великое небо Твоё, Господи.

Помогай ему Бог! И пусть будет у него женщина, какая молится за него вечерами – за каждого человека кто-то должен молиться. Пусть вымолит, пусть спасёт. Пускай даже он останется с ней, с той. Но пусть будет жив. Выговорившись в темноту террасы, она без сил перебралась к себе в спальню и прекратила длинный день, сняв, наконец, форму сестры милосердия и мгновенно уснув.

И Москва спала, вся разом, изредка вспыхивая фарами или перемигиваясь квадратами окон. Москва погасила свечи, звёзды, дышала туманом и зашелестела мелким шепотливым дождиком. Москва видела сны и не знала, что в одном из её кварталов в толстостенном кирпичном каре под открытым небом заперто больше десятка тысяч её жителей, молодых мужчин, добровольно пришедших по зову власти, пригласившей на знакомство, да заточившей в плен.

Ртищев узнал об учёте офицеров из объявлений в газете. В воскресенье он поехал к своим на Ноеву дачу взять мундир. По дороге зашёл в зал для бритья и стрижки волос мастера Тютина, коротко постригся. Вечером объявился дома, где всегда ждут. Хорошо посидели с матерью и сёстрами, пили чай, поминали отца, надо будет просить кладбищенского сторожа оградку подправить – покосилась. Сёстры переживали: а не мобилизация ли то в Красную армию, объявленная под видом учёта? Заманят – и в поезда, на фронт. Разговаривали до полуночи, а на рассвете в понедельник, не простившись, он уехал – жаль будить. Поверх мундира нацепил плащ, чтобы по дороге не придрались бдительные граждане, неравнодушно дышащие пролетарии. До трамвая пешочком, в трамвае ехал сперва с тремя ранними пассажирами, потом – в полном вагоне, а выходил, уже проталкиваясь через висевших на подножке. Под конец пути нанял пролётку до самых стен Алексеевского училища. С собою портплед с флягой воды, спички, миска и ложка, выдвижной стаканчик, внутри золотистый, а поверх чернёный и «Кипарисовый ларец» Анненского, сборник стихов, зачитанный сёстрами, – на случай долгого сидения в хвостах учётного стола.

На вход стояла терпеливая, молчаливая шеренга, тянувшаяся от угла здания до арки. Запускали в узкую калитку ворот. На входе обыскивали, вещей, похоже, не отбирали. Выходящих не видно, должно быть, выпускают выходом на другую улицу. Ртищев знал, въезд один – под аркою, а выходов ещё два по дальним углам каре: в сторону Проломной заставы и на спуск к реке, но те выходы ведут из внутренних помещений. Времени не засёк, простоял, должно быть, с три четверти часа. Немая очередь понемногу оживала, слышался ропот возмущения: «Чёрт знает что делается, призовут, а организовать не могут!», «Чего проще, явился, записали – и ать-два по домам, нет ведь, тянут, как в царской жандармерии», «Господа, а может, мобилизация?»

Наконец продвинулись к металлическому порожку калитки.

– Оружие?

– Не имею.

– Багаж?

– Портплед.

Ошарили грубо, но безразлично.

– К четвёртому столу!

От ворот, где, кажется, ещё соблюдался какой-никакой порядок, он прошёл к столам учёта, выстроенным по передней линии квадрата плаца. Снятый плащ запрятал в портплед. На мундире алели погоны с золотым вензелем «А» цесаревича Алексея, сапоги очищены от дорожной пыли, портупея, как влитая. Фуражку надел. Учётчики сидели спинами к входной арке, а учитываемые окружали их столы с трёх сторон, и тут уже царил хаос.

Поразило количество толпящихся людей, а сзади за воротами всё прибывают и прибывают. Отсчитав четвёртый стол слева направо, сунулся туда, но, оказалось, нашёл седьмой. Тогда перешёл в правый угол и отсчитал оттуда четвёртый. Оказалось, девятый. Отнимая и прибавляя от семи и девяти, угадать четвёртый не вышло. Проталкиваясь среди бурлившей массы, выяснил у одного горемыки: бумажки с номерами торчат из нагрудных карманов учётчиков. Побродив и помяв бока, вышел-таки к лупоглазому детине, у которого действительно на гимнастёрку приколот булавкой огрызок бумаги с цифрой четыре. Отыскать последнего в хвосте не получалось, потому что и хвоста не имелось. Здесь напирали вежливо, с достоинством посылая уж совсем зарвавшегося «к такой-то матушке». Счастливчики из первых рядов, сумевшие обратить на себя внимание лупоглазого, показывали ему документы, и тот кропотливо заносил данные в карточку, расчерченную на графы. Иногда учётчик отходил к другому столу, что-то уточнял, пропадал куда-то надолго. От головы к голове шла новость: карточки кончились. Но пробившиеся к столу своего места не упускали, крепко вцепившись в столешницу. Следом шла новость: чернила кончились. Куда потом девались записанные, непонятно. Их, казалось, немного, они быстро теряли интерес к учётчику и в поиске выхода исчезали в толпе.

Через несколько часов выяснилось: не обязательно стоять к четвёртому столу – там его никто не ждёт. Искать стол с меньшей толпою бесполезно – всюду кишмя кишит. Но можно выбрать писаря попроворней, не вчера обученного грамоте. Перебираясь от одного