Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

подавались команды «смирно» и «вольно», чтобы строй мог размять ноги. Но в третьей роте у капитана Деева случились два обморока с его подопечными. Их поочерёдно приводили в чувство дежурные фельдшеры и снова ставили в строй. На середину плаца вынесен аналой со Святым Евангелием, Крестом и рядом знамённая площадка со стягами училища. Священник произносил слова клятвы, а юнкера повторяли вслух. Целуя Евангелие, Крест и флаг, как будто переходили в другой мир, отделялись от гражданки, от штатской свободы, приближаясь на шаг к обязательности и добровольности смерти.

Дневник отлучившегося

Иная жизнь, иная жизнь. Виданое ли дело: поп соседней церкви, отец Северин, пришёл у нас лошадь просить. Ему назавтра отпевать одного покойника. А родне того не на чем доставить гроб на отпевание. И ведь до приличной степени состоятельные люди, но с такой скоростью обнищавшие, диву даёшься. Мы рады помочь – да у самих ни кучера, ни лошадок, ни мотора. Одни головёшки. И завязался меж нами разговор.

– Не слыхал, что ли, отец Северин, о нашем горе?

– В отлучке пребывал. И вот как у вас… Кучера-то хоронить надо?

– При больнице морг. Оттуда и увезли, закопали. Прибавилось покойников. И Богу работа, и тебе, отече.

– Мрут люди, люди мрут. Опыты. Эксперименты. Реформатики хотят победить солнце! Засунуть его в штаны, в гульфик. Их главное слово: чистка. Производят чистки поэтов, артистов, купцов, попов… всяческих буржуев и иже с ними.

– Спятили!

– М-да, обносились умом!

Помолчали.

– Как храм твой, выстоит? Зимой-то пострадал.

– Под самое Рождество Христово, м-да. У них в котельной авария. Они трубы перекрыли и ушли. А старосту нашего не уведомили.

– Кабы сообщили, с труб бы воду спустить. У меня ведь тоже как-то зимой прорыв случился, но тогда истопник разумный имелся.

– Так я-то под утро узнал, м-да, как пришёл к службе готовиться. А в храме-то сталактиты со сталагмитами. В лампадах масло застыло. Ржавая кашица на облачении престола, лёд под ногами – хоть катайся к аналою и обратно. Два киота повредились, разбухли, не запираются. Прокимен кое-как пропели, едва Евангелие отчитали, взялся за праздничную молитву – заходят горе-работники. Ремонтировать пришли. И прямо тотчас. Богомольцы мои зароптали. А те на них да со сквернословием, подрясниками обзывают, просвирками, юродивыми. Я взмолился Христу. Не дали докончить, разбили службу.

– Питекантропы.

– А труб в тот день так и не починили. Подумал я, подумал да свёз два киота и кое какие образа в Алексееву слободу. Там в тупике у храма Илии Пророка мастер один живёт.

– Лантратовых дом? Так то ж наши – староверы, а ты не наш.

– Кто сохранит, тот и наш – Божий. Нынче так. А того мастера мне хвалили. Он киоты живо поправит и складни подновит.

– Лантратов-старший? Запамятовал, как его бишь?

– Нет, старшой преставился. А то сын его – резчик знатный. Боюсь я за образа, как бы не явилися и за ними ко мне.

– Да-а… Кажется, будто рука человечества попала в ткацкий станок, а тот зажал её и проворачивает между своих шестерёнок. Как не сорваться, как верить?..

– Вера может истощиться, а истина не может быть утрачена.

– Молюсь, отече, о том, чтобы никогда, глядя на ужас ужасный, не прийти к мысли: «А есть ли Бог-то?» Никогда бы не свалиться в яму сомнения.

– Коли бы тайны существования Бога не было, мир оказался бы существенно примитивнее.

– Но как вынести невыносимое?

– Господь во всём участвует. Невыносимого нет. Большевиков перетерпеть надо, Максим Андреич. Оне сатаны, искушения расточают. Удержаться надо всякой душе от благ распределяемых, м-да. Примкнёшь – и вроде жизнь облегчилась, вот тебе уже и штиблеты выдали с кого-то или две воблы вместо одной в руки. Военного по званью повысят. Писателю санаторию дадут – пиши про нужды трудового народа. Артисту – главные роли и ангажемент на год. И всякий, от сатаны вкусивший, себя зауважает: вот он я каков – меня ценят, мне и апартаменты, и ангажемент. А потом в день и час раздававшие задаром с него спросят: что написал, что играл. Не то, братец, не то: ты про Бога играл, а надо про НеБога. И всё твоё с рождения накопленное, всё, чем жил, перевернут наоборот и заставят тебя поклоняться перевёрнутому: НеРождеству, НеКрещению, НеПасхе. Так-то, м-да.

– Э, да что говорить, каждый заплатит: и поддавшийся, и нет. Разве с меня не спросят?

– Вот на это я тебе, Максим Андреич, один сон расскажу.

– Не терзай, отече, избавь. Чужих снов не выношу и своих не рассказываю. Идти мне надо в учётный стол.

Но поп за мной увязался, и пока поднимались мы с ним вверх к Введенской горе, поведал-таки, что приснилось поразительное и невмещаемое в сознание видение. Сон из неисчезающих: вспомнить можно, а забыть нельзя.

Тем же днём вызван я в контору по учёту охотничьих ружей как бывший член клуба «Охотник и рыболов». Ситуацию прояснил, оружия не имею. Отпустили, взяв расписку. Возвращался домой пешком. Нарочно не брал ямщика, чтобы больше успеть повидать. Да и с ямщиками нынче мука, не сыскать – лошади дохнут, возчиков вербуют на стройки или мобилизуют в армию. Люди заметно похудели. Похоронные процессии часты, но полиняли. На дорогах выбоины, торцы растащены. Видел в проходном дворе рояль, разрубленный надвое. Вынести не сумели и хрясь топором для удобства. А может, просто делили пополам, горе-добытчики? По пути в сердце набрал столько горечи – думал, до дома не дойду. Образцы мрачных разговоров, матерщина, хмельная гармоника, в палисаднике распятая на кресте кошка, лживые лозунги, пьяные босоногие огольцы, злые очереди, полрояля, а главное, худые лица и встречные глаза – оглушительные глаза, как у той распятой кошки.

Прошёл мимо фабрики, хоть глазком поглядеть, что там. Поднял воротник, а шляпу, наоборот, нахлобучил; мимо своей фабрики хожу, как вор и тать. Много не рассмотрел. Ворота зачем-то в жёлтый цвет выкрашены и все заляпаны листами объявлений. Но новости до моих ушей и так долетают.

Управляющий еле ноги унёс, телефонировал на днях, что в руководство поставлены невежественные люди, трудовая дисциплина пала, но установлена жёсткая партийная дисциплина. Оборотных средств нет, но взяты высокие обязательства, выполнение каких возложено на сознательность свободных рабочих. Заместо моих ста пятидесяти сортов ткани еле-еле производят четыре. Рабочие же большей частью заняты созывом ячеек, цеховых советов, кружков, прениями, товарищескими судами и выборами. Шестичасовой рабочий день постановили убавить до пяти часов, но в те пять не укладываются – работать им некогда.

А уже после отца Северина, после учётного стола столкнулся на Генеральной, запамятовал, как нынче прозывается, со Спасовым. Доктор