Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Изместьев, бывший сосед по спальне в их полуроте, уверенно пошёл впереди, расталкивая слоняющихся неприкаянных. Ртищев цепко держался взглядом за васильковый полуфренч и белый шейный платок своего однокашника. При именах Зельева и Чепрасова растаяло одиночество, а с ним поутихла и тревога, не оставляющая второй день. Друзья по корпусу – вот это новость!

Каждым июнем традиционно сдавали репетиции и готовились к отбытию в лагери. Наступала пора облетания тополиного пуха. С тех самых пор, как ураган уничтожил Анненгофскую рощу, пустырь стали густо засаживать тополями, пух которых ложился на открытом плацу, как скрученный в веретёнца хлопок. Летящий летний снег приближал отъезд в лагери. Метательный снег. Мечтательный. Мчащийся снег. Мечущийся… Одним тополиное пуховое буйство нипочём. Другие от пуха страдают. Юнкер Зельев, командир отделения, каждый июнь попадал в лазарет с распухшим лицом, покрасневшими, слезящимися глазами и непрерывным, пока не пройдёт приступ, чиханием. Друзья-однокашники Чепрасов и Ртищев навещали отделенного, рассказывая в госпитальной палате про новости роты, про наставников Зуба, Пушку, Мон Шера, состоящих с господами юнкерами в необъявленной состязательной войне. Юнкера были скоры на проделки, воспитатели предотвращали, устраняли, оберегали и наказывали. Лазаретное заточение Зельева заканчивалось с выездом за город в лагери, где необъяснимым образом, без лекарств и примочек, проходили приступы и опухание.

Дневник отлучившегося

Время бесчинствует. Нынешняя политика стала частью будничной жизни, прави`лом на ладье отечества: куда прави`ло повернёт, туда и ладья катит.

Обрушение нашей жизни диктует обдумать то, чего избегал, искать причины в том, чего не замечал, принимать, что отвергал. Определяю состав нынешнего воздуха, но совсем не так, как Ртищев приборами на метеостанции, а иначе – поиском причин, просчётов в общественной атмосфере.

Сват наш Рябинов из общества в общество скакал: сперва в Партии предпринимателей подвизался, после в Партию мирного обновления вступил, а пробыв два года, оказался в правлении Прогрессивной партии. Поиск лучшего союза шёл от необходимости обеспечить неприкосновенность торговых предприятий и собственности – это понятно. А к чему ярая критика монаршего строя? На чью мельницу воду лили прогрессисты? Разве что укрепились настолько приверженцы древлеправославия, что объединились в хартии и почувствовали силу отомстить романовской династии. Эк на что замахнулись, кабы знали… Ну, ножки трона подпилили, а удержать-то смогли? Не сумели, рухнул трон вместе со всеми хартиями. Потомки-наследники царя Алексея Тишайшего, раскол учинившего, нынче, по слухам, загублены поголовно. Что же, теперича древлеправославным радоваться о гибели, об отмщении? Или молиться о новых святых-небожителях на кровавом русском небосклоне? Выбирайте сами по вере вашей. Одно скажу, как бы потомки не обвинили вас, прогрессистов – а с вами и всех нас, староверов, – в обрушении империи. Вот будет злая неправда!

Спятившие реформаторы в октябре прошлого года и «предпринимателей», и прогрессистов, и меньшевиков, и кадетов, и царёву ставку, и прочих, прочих, прочих проглотили со сборными щами, не пережёвывая. Потому как у них аппетиты зверские. Но это про нас потом скажут: вы реформаторам дорожку протоптали. А измыватели и циники настолько внушили идею социального равенства простодушным, что выросло племя последователей и борцов, искренне верящих в справедливость диктатуры пролетариата.

Относительно себя скажу следующее: вот исправно платил я государственный процент в казначейство. Пайщикам исправно выдавал их долю. Оборотные средства наращивал. Копил запасной капитал и не притрагивался к нему, не считая личным. Чьим он был? Моим, грибовским. Но я кошельки всегда различал: для собственных нужд и нужд фабричных. И что же? С чем семейство оставлено? С нулём. Теперь всюду разгоняется, нарастает комом липкого снега разговор про буржуйские злодейства. Все ратуют за рабоче-крестьянскую правду. А у меня, купца-фабриканта, тоже правда есть. Своя. И тоже трудовая. Я у станочка-то постоял с младых годиков. Да станочки те не чета нынешним продуманным, англицким и германским. Праздности я не знал. А забот на меня валилось всё больше и больше: о детях, о домашних, о прислуге, о фабричном люде. Думал, чем кормить, чему учить, где лечить, как утешить. Не об одних почётных званиях, гильдиях и медалях водились мысли мои. Но всё вишь как обернулось, драгоценность моя: гильдии отменены, заслуги обесценены, а за золотую медаль нынче на толкучке разве что стакан сметаны сторгуешь.

Некоторые сияющие и ликующие человечцы, изымая и оприходовая чужое, думают, что справедливость восстанавливают. Какая же тут справедливость, когда у фарфорозаводчика-магната Матвея Сидоровича Кузнецова фабрики отобрали и присвоили? Его прадед Яков почти за сто лет до отмены крепостного права своё дело гончарное затеял. Потом его сынок Терентий подхватил, за Терентием – его сын Сидор, а после уже Матвей встал на семейное дело «фарфоровых королей» России, прославивших русского стиля посуду на выставках за границею. Вишь какие обиратели народу, буржуи заправские. А не трудовая ли то династия? С горшка-то вот так, с плошки-то глиняной до международных наград и звания «Поставщик Двора Его Императорского Величества»…

Политики вообразили себя хозяевами человека. Нынешние предводители всех нас с носом оставили. Всех обдурили, начав с заметных и ярких: Морозовых, Мамонтовых, Рябушинских, Второвых – начав с «буржуев» и продолжив зажиточными казаками и крестьянами. Рабочий пока не уразумел, но и его обобрали. Рабочий себя богатеем ощутил: ему же полномочий дали и к тому же назвали хозяином фабрик и заводов. Ему дали право на право иметь, а иметь он ничего не будет, удовольствовавшись обещанием свобод. Вот человечец наш, простак, душа наивная, взял и поверил. Да как не поверить… Страшна их конкретика. Убедительны антихристы. Соблазнительны сатаны. Тем более что кому-то вручили право на буйство. И тот, захмелевший от власти, уж задумываться не будет, поспешит в угаре размахивать булавой. Определённо так.

Казалось бы, говорю я об очевидных вещах, но они почему-то очевидны немногим. А догадавшийся, раскусивший, обречён наблюдать чужое падение. Не факт, что и сам не падёт. Уж слишком широки масштабы экспериментов. Уж слишком велики скорости перемен. Диву даёшься череде законов, декретов, штрафов, правил, условностей, директив, угроз. Диву даёшься смене прогнозов: от победного до проигрышного и обратно. Веришь в торжество справедливости, а наблюдаешь картину осыпания примет, знаков, координат и оценок, говоривших в его пользу. И на твоих глазах разворачивается пейзаж катастрофы. Словно бы Тайную Вечерю подменили и на неё пришли Иуда, Пилат, Лонгин, Каиафа, Ирод…

И сдаёшься. Такому миру ты не попутчик. Миру без справедливости – ты не полюбовник и не созерцатель. А поиск справедливости, нахожу я, – чувство, вделанное в человеческий организм. И вот-вот произнесёшь крамолу: если у меня справедливости не будет, пусть и мира такого не будет. А всё же, всё же… не произносишь.

Существует такой феномен, какому разгадка пока