Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

раньше других из компании «крылечников». Рядом спали, ёрзали, просыпались люди, вымотанные третьими сутками неустройства. Здесь некого стыдиться за свою помятость, несвежесть лица, отросшую щетину – все в одной упряжи, но глаз режет.

Заря вставала мутная, с вязкими облаками. День обещался быть пасмурным. Вспомнились приборы, считывающие прогнозы погоды в Лосином острове и на бедемаровской станции, – как-то там Урванцев без него обходится? Затянувшая квадрат неба над плацем облачность могла бы дать отдохновение от полуденного жара.

Следом проснулся сосед генерала по ступеньке крыльца: с виду прапорщик-первогодок. Разговорились. Он начал воевать в 1914-м, сбежав из дома и прибавив год. Поступил вольноопределяющимся в казачий полк. В 1915-м вышел в командиры полуроты Пехотной дивизии. В начале 1916-го его направили в Лефортовскую пехотную школу на ускоренные полугодовые курсы прапорщиков – и он тут не новичок. Закончил с отличием, вернулся в действующую на Румынский фронт. За участие в тяжёлых боях командованием представлен к офицерскому званию.

– Два дня как получил офицерский чин, и тут грянул Октябрьский переворот. Досада.

Ртищев удивился:

– Так зачем же вы пришли?

– Ну так два дня-то я ходил в офицерах.

Хрипло спросонья окликнул Зельев:

– Вы сами-то, Ртищев, не так же? Недействующий офицер. Не воевали, а явились. Простите, господа, под конец стал свидетелем вашего разговора.

Ртищев не успел объясниться, проснулся Чепрасов и с улыбкой, ожидая от всех догадки, спросил:

– Господа, а вы помните, какой сегодня день? Мне во сне пришло.

– Среда.

– Ничего подобного. То есть да, среда. Но сегодня день нашего производства в офицеры. День выпуска, господа! Вы помните тот август?

Зельев с Ртищевым задумчиво подсчитывали дни.

– Невероятное коварство судьбы – так распорядиться нами: тогда мы – свеженькие подпоручики, алексеевцы-московцы, теперь – пленники стен своего же училища.

– И отметить нечем.

– Сейчас бы шампанского…

– У коменданта спросите. Видел в открытое окно, как он Mumm в походную кружку наливал.

От Изместьева ворох новостей. По слухам, в среду учётные столы снова будут открыты не раньше полудня вместо обещанных восьми утра. За стенами, говорят, днём собирается внушительная толпа родни, требующая освобождения арестованных. К ночи толпа разрежается. Прошёл слух, что разрешены передачи от родственников, первые поступили и осели у коменданта. В списке разрешённого хлеб, яблоки, квас, папиросы. Запрещены водка и почему-то сельдь. Но пока непонятно, как отыскать в толпе того, кому передача причитается. Полностью остановлены выкупы на волю. Ни залог, ни ходатайство не помогут. Этот вопрос на контроле местного ВЧК в штабе Офицерского собрания. Новый слух – ищут генералов и полковников. Их, якобы, выявляют для регистрации вне очереди и препровождения. Препровождения куда, никто сказать не может.

Случившийся здесь Изместьев занял сразу три очереди: за хлебом он – семьдесят второй, за водою – сто седьмой, к учётчику четвёртого стола – двести семнадцатый. Хвост за супом ещё не вырос – не занимал.

– Господа, как удачно складывается, всюду в номерах есть у меня семёрка, легко запомнить! А то вчера перепутал номера в двух хвостах и отстаивал свой номер едва не до кулаков. Я же точно помнил – триста сорок четвёртый! Да вот стол спутал, не третий, а пятый. И люди, скажу я вам, господа, едва не озверели. Не хотели пускать ни в какую. Где же братство, где солидарность? Я бы и вам, господа, занял. Да там на каждого пролезшего такой гвалт поднимается, ох, мамочки мои, барышни. И что с людьми в толпе происходит? От скуки и безделья живут сплетнями, слухами и питаются жалобами коменданту. Безусловно, сделаем скидку на ужасные условия содержания, но всё же нельзя так терять лицо. Скоро и до интриг дойдём, станем людьми торговать.

Изместьев всегда слыл самым неусидчивым из их четвёрки. Да, собственно, и четвёрки-то не существовало – просто соседство в спальне его койки с койкой Ртищева создавало некоторую близость. Но Зельев, Чепрасов и Ртищев держались особняком. Изместьев умел находить хорошее в дурном – жизнерадостность спасала его от погружения в мрачность Чепрасова, философскую тревогу Ртищева, критическую трезвость натуры Зельева. Даже попадание в венерический бокс училищного лазарета и хождение в халате с красными обшлагами, по которым венерического сразу отделишь от всякого другого больного, не расстроило его, а, напротив, развеселило. Лежать в лазарете – как в бест[5] укрыться. Он пропустил тяжёлое физическое испытание – маршбросок в полном снаряжении из зимних квартир в лагери. После излечения выздоровевших привезли в расположение на училищном рыдване с крестами по бортам.

В ближайшем окружении все знали, Изместьев – ещё тот штукмейстер, скандалист, картёжник, бузотёр, не без лёгкого налёта аферизма. Он человек из тех, кого в дверь, а они в окно – то есть не избавишься, и к тому привыкали. Однажды он был изгнан из училища, но потом восстановился. Изместьев всегда умел выкручиваться. По его жалобе провели в училище прокурорскую выездную проверку и нашли исключение неправомочным. Хотя среди юнкеров существовало мнение, что исключили того за дело: ссужал первокурсников деньгами в рост и одного едва не подвёл под выстрел в висок.

Ртищев когда-то ловил себя на отвращении к привычке гарцевать на месте и к румяному детскому лицу Изместьева с жульническими, бегающими глазами. Но то давно прошло и больше не раздражало. Сейчас знакомое лицо лишь роднило с воспоминаниями о двух училищных годах, которые прежде он считал вычеркнутыми из жизни, а спустя время – важными и обязательными к прожитию.

По собственным словам Изместьева выходило, что в Красные казармы тот пришёл с испугу, на всякий случай, как бы хуже не сделать. Не прийти – это прятаться. А прятаться от новой власти тот не собирался и даже держал наготове одобряющую или осуждающую фразу о ней, вытаскиваемую, как царский паспортный лист или удостоверяющую справку от домкома, из нагрудного кармана в зависимости от случая.

Из нынешнего набора новостей всех взволновала новость, касающаяся генералов. Штаб «крылечников» быстро предпринял спасательное действие. Генерала убедили переодеться. Его мундир свернули в скатку и запрятали вместе с фуражкой в солдатский сидор «прапорщика». Ртищев отдал генералу свой непромокаемый плащ, Чепрасов добыл дырявую соломенную шляпу, Изместьев пожертвовал шёлковым шейным платком. Зельев убеждал генерала, что соломенная шляпа – не порочащий его головной убор, а приём временной маскировки перед лицом противника. Бессолнечная погода вполне позволяла продержаться в таком одеянии до вечера.

Но до вечера держаться не пришлось. Генерала увели.

Дневник отлучившегося

Жгу в камине прошлую жизнь. У огня столько голосов: особенно жалобно плачет и плавится в огне стекло.

Сейчас требуется жить быстро, а хочется всё медленнее и вдумчивее. Не один революционный