Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Возвращаясь, видел заварушку у цейхгауза, но вникать не было никакого желания. Встал снова возле своих, опустив голову, чтобы хоть немного уберечься козырьком от щиплющих струй, смотрел под ноги, на ручьи между камней, и вспоминал недавний разговор их троицы.

Чепрасов в Красные казармы явился по той же причине, что и Зельев: офицерский долг. Он даже заехал за отделенным, и они вместе прибыли в Лефортово к училищу. Чепрасов говорил, как рад Ртищеву, но и удивлён его присутствием: «Вы же не офицер. Простите. Не служивший офицер». Объясняться Ртищеву не пришлось: оба друга понимали его мотивы, откинув первое изумление.

Сам Чепрасов воевал с австрийцами, попал в газовую атаку под Осовцом, рассказал про сослуживца-смельчака, перерезавшего проволочное ограждение и поднявшего за собой отчаявшихся в отравленном воздухе солдат. Потом прошёл Комиссию по ранению, комиссован с больными лёгкими. Но и трёх месяцев дома не высидел: вернулся в действующую, в «Железных стрелках» походил, в бригаде у Брусилова, в казачьем кавалерийском полку; в Карпатах ранен, потом полковой госпиталь, оттуда направлен на долечивание в Москву. Как многие, с любопытством встретил Февральскую революцию, но к октябрю уже прозрел. Чепрасов – из семьи Перловых. Хозяин китайской чайной пагоды на Мясницкой – его двоюродный дядя. Ох и ругали китайщину на Москве, когда вылез дом в стиле шинуазри, словно бельмо на глазу, среди боровиков-особняков купеческих. А после привыкли, теперь же перво-наперво всякого гостя сюда везут – диковинку показать. Китайская эта «шкатулка» с народной читальней внутри простоит, по его мнению, лет двести, не меньше. Чепрасов из чайного дома и отправился в лефортовские казармы по указу большевистского правительства.

А отделенный Зельев – из Черкизовской слободы. Говорит, там вокруг церкви Введения «на платочках» одни Зельевы и живут. Ткачи, на капиталы со своего труда выстроившие храм. Зельев с Чепрасовым спорили, что дольше простоит: китайский домик или церквушка «на платочках». Зельев верит, что когда-то в честь их ткаческого рода в Москве улицу назовут. Брак его родителей – мезальянс: отец – из мещан-ткачей, мать – дворянка из рода Сулимы. Своим прадедом, участником войны с французами в 1812-м году, он очень гордился. А родители гордились его выбором военного дела.

Мысли про военную судьбу однокашников отвлекали Ртищева от неприятного ощущения ледяных струй за шиворотом, от хлёстких шлепков по щекам. Людям свойственно в дожди и грозы искать убежища. Но здесь не спрячешься. И в шуме ливня приходили мысли о гибели. Вот если их так же никто не слышит в городе и стране, как они сейчас не слышат друг друга, то с ними, возможно, завтра или через неделю сделают что угодно. Возможно, на том жизнь и кончится. Что он знает о себе? Как поведёт себя человек в последние минуты, никому неизвестно – и ему самому тоже. Но одно он может себе обещать: оставаться мужественным, принимать уготованное с достоинством. Не просить, не вымаливать, не дать надсмеяться над его последней слабостью.

Гроза бушевала три четверти часа. Потом стала отходить на окраину и долго ещё слышалась клокотанием грома, как будто Старик-Бог вдохновенно бил в литавры. Стемнело раньше, до времени, и видно было, день не просветлеет. В упавшей полутьме зашевелился окаменевший народ на плацу. Зрелище рисовальщику предстало редкое. Словно перед ним разворачивалась батальная сцена в её финале, в поражении людей от превышающего их силы противника – стихии. С неба каплет мелкий дождь, под ногами ручьи, ветер налетает порывами, но слабеет. Люди снимают с себя липкие одежды, выкручивают пиджаки, мундиры, черкески, куртки, френчи. Люди выливают воду из башмаков. Сесть тысячам и тысячам промокших некуда. Лужи. Люди стоят, вибрируя голыми торсами. Сколько так стоять, когда уйдет вода – неясно. Кисло пахнет мокрой шерстью. Плац быстро из серо-зелёного стал белым, а потом и исподнее стянули, нательные рубахи и кальсоны, обнажив мускулы сплошь мужских тел. Вешать мокрое некуда. Как просушить – неизвестно. Прохладная августовская ночь не сулила быстрого высыхания.

Капитон радовался, что спас рисунки, и принялся за новый: под его карандашом возникала гроза над Москвой и скрюченные тела под чёрным небом, а ещё ходящие босиком, обнимающие себя руками, скукожившиеся и, наоборот, подставляющие злое лицо ливню, может быть, плачущие – кто же в дожде разберёт.

Два часа дотемна на плацу было парко, потом студёность ночи забрала своё. Люди нахохлились, притихли, словно опечаленные пуще прежнего, что и природа против, не с ними. Люди перебирались на островки, откуда стекли ручьи, оставляя пятна просохшей брусчатки. «Вот и обмыли нас перед смертью».

Притих караул. Иные из караульных и сами попали под ливень наравне с задержанными, другие видели в картине скопища вымокших людей что-то неправильное, ненормальное, могущее произойти и с ними. Той заварушкой у цейхгауза, как выяснилось, была толкотня с красными курсантами за проход внутрь здания. Курсанты дрогнули под напором, но примчались солдаты на подмогу. Штыками отогнали толпу от дверей: они готовы были мокнуть сами, но не дать поблажки офицерью. К тому же, впусти задержанных в спальни и аудитории казармы, так и не соберёшь их: как углядеть за тысячами людей, десятки или сотни которых отлично знают расположение, все закутки, ходы в подвалы и на чердаки.

Кто-то из охраны зычно крикнул: «Пшу дают! На-а-а-а-а…летай!»

Но никакого движения в сторону кричавшего не образовалось. Никто не ринулся. Люди вяло копошились над мокрым бельём, потеряв силы, смыслы, отчаявшись удержать надежду на благополучный исход.

Китель Ртищева распластали на карнизе, но понимали, что высохнет нескоро. Несло сыростью и потом. Рядом крутился Капитон с виноватыми глазами, будто это он грозу в город привёл. Уселся на корточки возле Ртищева. Тот сидел, упираясь спиной в стену, положив руки на колени и смотрел вперёд, но, казалось, смотрит куда-то назад, далеко-далеко.

Капитон заговорил первым:

– А я бы из Чикиревки не выбрался. Кабы не красные активисты, не поворот в сторону крестьянина, так бы и пахал на помещичьем наделе. Рисовал я с дитячьих годов. Ложки раскрашивал, петухов, свистульки. На ярмарке в Тамбове торговали. Там как-то портрет одной барыни сделал – вот она мне и сказала: ты, говорит, Капитон Хрисанфов, есть художник. Иди, говорит, в город, в школу искусств. Это ещё до первой революции, до февраля. Куда, говорю, мне, говорю, работать надо. А она портретик забрала, заплатила с лихвою.

– И вы поехали? – полюбопытствовал из вежливости Ртищев.

– И нет, пахать надо. А как активисты пришли в Чикиревку комячейку выбирать, так сразу с революционной прямотой спросили: «Чего