Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

вымотанного, обессиленного великана. И кто тут заперт? Как один, все люди долга, чести, присяги, преданности. Разные люди, но общее у них – воинская доблесть. Истреби их, и кто останется? Так непроницаема мгла, что, кажется, нет никакой возможности выйти отсюда.

Необычная глубинная, ямная тишина во тьме училищного двора-колодца искривила картинку: будто лежат на поле тысячи мёртвых тел. Нету шатающихся в бессоннице. Нету шеренг на водопой. Полная оцепенелая вечность. Жуткое зрелище. Аустерлиц? Мукден? Плевна? Осовец?

Раскаты тишины. Мир почил.

И вдруг кто-то рядом закряхтел, заворочался, а наискосок от того другой обиженно, по-ребячьи всхлипнул. Живы. Или это во сне они живы, да живы ли наяву? Если выживут тут, на брусчатке, под дулами, то, быть может, жить будут долго.

Дневник отлучившегося

Почему такая воодушевляющая поначалу война закончилась позором и приблизила развал? Как бы ни были светлы хоругви, они блекнут, становятся запятнанными, если под ними идут на чужие земли. А флаги родины твоей могут быть черны от крови, но не запятнаны, и твоя война против завоевателя твоей земли не кончится никогда.

Пока мы удивляемся, испытатели-реформаторы насаждают советы на фабриках, в министерствах, банках, университетах и даже в банях.

Пока мы удивляемся, они реквизируют и экспроприируют.

Пока мы удивляемся, они ставят под ружьё.

Пока мы удивляемся, они отменяют нашу прошлую жизнь вместе с нашим удивлением.

Не одних большевиков и «временных» виню я в развале. Виновники появились задолго и привели нынешних, сами того не понимая, за ручку к власти, о чём теперь, безусловно, жалеют, лишившись не только министерского портфеля, но и возможности заниматься теорией и свободно говорить. В Думе заседали напыщенные дураки. Важные, бестолковые мундиры, упивающиеся по утрам своим благообразным видом в зеркале с золотой рамой, едущие в Собрание с мыслью о высокой личной значимости. Министры, а по сути – пустышки, последователи реформаторов из предводителей дворянства и философов-теоретиков. Нынешние передельщики пожиже тех убеждённых теоретиков-марксистов. Нынешние замешаны на тех дрожжах, но пекут пироги на свой стол. Пуришкевичи, Протопоповы и Родзянко, парламентаристы, октябристы, прогрессисты и прочие «-исты» называли друг друга сумасшедшими, надеялись победить «тёмные силы», сами ими и являясь, издавали «полезные», реформаторские законы, вводили новаторские методы государствостроения, продвигали безумие. Дорога новая, а кочки старые.

Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?..

Большей частью упрёки адресую верхам, развалившим армию, подорвавшим репутацию царственного дома, не отстоявшим семью гибнущего Государя, нажившимся на чужой бестолковости, сорвавшим куш недальновидным хапугам в партикулярных вицмундирах. Но и их не могу назвать единственными и окончательными виновниками. Оправдываю. Потому как не могли они – старики в бакенбардах и париках, престарелые и благовоспитанные министры-бургомистры, воришки и махинаторы – заглянуть в душу антропофагов в человечьем обличье: троцких и ульяновых – духовных индивидов без моральных ограничений, транслирующих законы пролетарской морали. «Передовые» из Думы не могли предугадать глубины цинизма их скинувших, потому как в пространствах их голов и селениях совести нету абриса таких изуверств и преступлений.

Из двоих вождей видел однажды Льва Бронштейна: он говорил весомо, авторитетно, прислушивался к себе и явно восхищался своей речью. Говорил как опытный оратор, но настолько самовлюблённо, что выглядела та речь вызывающе. А толпа внимала, благоговела, отдавалась, как сучка в течке кобелю. Главной задачей их социальной революции он называл разрушение исторически сложившегося русского государства и замену его на политическую конструкцию коммунистического принципа. Толпе не важно, что сверху, с дырявой бочки, ей высказали требование о разрушении её собственного дома. Стозёвая толпа снизу жадно следила за чеканным слогом и рубящими жестами. Оратор, рассекая воздух, словно бы рубил мясо из той толпы. И слушавшие, не замечая сами, превращались в груду человечины вокруг бочки. Я не из слабонервных, но поспешил уйти с площади. Слишком кровава риторика верховенствующей группы, не замечающей парок дыхания отдельного человека.

Об Ульянове-Ленине сужу по воззваниям и действиям его правительства, о князе Кропоткине и Плеханове – по их теоретическим работам. Все они, такие разные, схожи в одном – в уверенности, что обладают личным правом революционить, расколошматить мир, взорвать существующую основу и начать строить её заново. По их, разумеется, лекалу. В той уверенности – поползновение на полномочия сверхчеловека, на привилегии Бога или Сатаны – кого кто выберет, – но то и другое чрезвычайно привлекательно, не ново и смертельно опасно для возжелавшего. Жажда власти по натиску кровотока оказывается в таких людях мощнее импульса подать руку утопающему на твоих глазах. Реформаторы проходят мимо водоёма: им недосуг, мир кроить надо.

«Нижних» я могу упрекнуть в слабомыслии, в ведóмости, в привычке подчиняться. Им словно новые глаза вставили, а старые пальцем внутрь протолкнули, как резиновым куклам. Простаки кричат про скинутое ярмо буржуйского правления. Сами тут же подставляют шею ярму потеснее – диктатуре социал-демократов. Уж те-то затянут потуже. Уж те-то не подадут им яичко к Пасхе, не похристосуются. И вот что удивляет до крайности: прежде любое новшество от помещика и фабриканта, даже облегчающее труд, встречалось в штыки – ишь, мол, чё удумал – ещё больше из нас жил вытянуть хочет. Сейчас же нововведения принимаются на ура, хотя открыто причиняют зло.

Обвинить могу и обывателей, к коим и себя отношу. Мы за суетою обыденщины, за верою в думских, в военных, в государственников, получивших от нас полномочия дела ворочать, проглядели, как разворовано наше доверие, как упущено время, как запаршивела жизнь отечества. Вера моя в прогресс и цивилизацию подорвана, потому что под лозунгами прогресса и цивилизации царское правительство, потом Временные, а затем и большевистское племя стали воевать народы, земли, государства, жизни. Сперва вступились за братьев-славян, после втянулись, позарились, польстились на перекройку миропорядка. Итогом – жертвы, эпидемии, разруха. Не может быть такой цивилизации и такого прогресса.

Так чья же вина, если не в полной мере ни тех, ни других, ни третьих, ни четвёртых? Вина общая, на круг. Вина – в части неразборчивости, небрежности, нечистоплотности души. Тёплые мы, тёплые, прав Господь. Кто задушил ребёнком соседскую кошку, став взрослым, и соседского ребёнка задушит. Большое падение в малом грешке.

Однако точит сердце вина невиновных.

10. С шестых на седьмые

Всякая ночь Ртищева тут ни разу не вышла спокойной. Сон прерванный, сбивчивый. Он пробуждался каждые два часа, иногда два часа с четвертью. Жгли мысли. Коль светлые такие ребята, как юный художник, за дело возьмутся, не выйдет ли и вправду у них светлое будущее для всех?

Утро вставало тягуче-медленно. Под неподвижностью влажности и сыри плац превратился во впадину