Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Виновники произвола будут наказаны. За допущенные беззакония и дискредитацию революционного правосудия ответственные работники предстанут перед судом пролетарской власти. Но вы не думайте – ничто не зря. Чрезвычайкой выявлена контрреволюционная организация офицеров-монархистов. Их мы будем строго карать и не дадим подрывать устои большевизма. Мы не можем терять классовую бдительность, товарищи!

– Родных пустите!

– Однако Оперод и я как Чрезком понимаем, что не все вы отравлены буржуазно-монархической агитацией. Вы сможете пойти рука в руку с новым государством и рабочим правительством. Наша задача – провести формирование кадров специалистов военной квалификации, в которых как никогда остро нуждается наша Красная армия. Вступайте в ряды Красной армии, товарищи военспецы! Отдайте свою действительную кровь во благо народа!

– Кипятку!

– Воды!

– Ворота отворите!

– По домам!

– Выпускай!

– Прекратите измывательство!

– Довольно унижений!

– Гальюны вычищай!

Чилини поднял руку ладонью к толпе, дождался тишины.

– До моих ушей дошли жалобы на отвратительную организацию переписи. К сожалению, на данный момент улучшить её не представляется возможным. Но вы, новые граждане нового государства, учтите, власть денно и нощно печётся о населении. Наконец-то осуществилась ослепительная мечта русского народа – провозгласить равноправие, распрощаться с невежеством, каждому стать грамотным и социально значимым. У нашего человека появился шанс пробиться снизу в верхи. Отмена крепостного права не дала свободу крестьянину. И вот большевистская революция исправляет ошибки прошлого, отменяя иллюзию свободы. Мы распространим принцип равенства и братства на весь мир. Идея красного вольфрама зажжёт звёзды на башнях, пронзит и осветит вытянутой нитью сердца всего человечества. Мы солнце поставим за станки. Мы – красный авангард – потомки гугенотов из Ла-Рошели. Наши сердца требуют отмщения буржуазии. На баррикады! Смерть есть наше оружие!

– Кончай!

– Выпускай! Выпускай!

Площадь дружно скандировала. Оратор снова поднял руку, дождался, пока на правом фланге крики захлебнулись и постепенно стихли повсюду. Он явно подурнел с шестнадцатого года. Пергаментность, даже землистость кожи выдавала либо крайнюю усталость, либо прогрессирующую болезнь. Сначала Ртищеву подумалось, как разительно противоречие женственности лица и мужественности обмундирования «конквистадора». Но приглядевшись, не мог не заметить, что привлекательность постёрлась: черты отекли, полиняли, и в них проявились знаки порочности, какие по отдельности не перечислишь, а в целом при взгляде на подобную физиономию угадаешь – это тип растленный. Насквозь гнилой Жёлудь по сравнению с такого вот рода людьми может быть оправдан: то чудище из земли вылезло, будучи замешено из порченой глины. Этим же – новаторам, проводникам лжи, перерожденцам, добровольно выбравшим насилие своею идеей, – оправдания нету.

– …Но едва мы встали на путь освобождения, как нас стали душить. Задумайтесь, в каких условиях сейчас находится Московское правительство. Враг сжимает кольцо. Все средствия необходимо направить на укрепление рядов Красной армии и не жаловаться на отсутствие мяса в супе и куриной ножки к ужину. А как, вы думали, добывается золото революционной истины? Знайте, руководство Оперода с народом! Мы так же голодаем, так же сносим тяготы переломного периода. Что со своей стороны могу обещать? Две вещи. Первое: о происходящем в лефортовских казармах будет доложено наверх, лично товарищу Троцкому. И второе: дам приказ о ежедневном обеспечении кипятком, регулярном подвозе похлёбки и хлеба. Ждём директиву. От вас же, в свою очередь, требуется вот что: утилизируйте прежнее сознание. Примкните к большевистской правде и силе, к лагерю коммунистов. Догоняйте будущее! Вберите в себя полную свободу. Отриньте старорежимное мировоззрение и декаданс. Оседлаем звёзды и кометы! Утилизируем зверства царизма. На ваших глазах из механического цыплёнка вылупляется будущее! Новый звон идёт по России! Слышите?!

Чрезком на минуту замер в ожидании привычного шквала аплодисментов и восторженного рёва митингующей толпы. Но оваций не последовало, и под неодобрительный гул он ступил на стул, сошёл на брусчатку. За стремительной, нервной его походкой едва успевала свита из военных и штатских. До семенившего в свите Свечкина долетело брошенное через плечо: «Не кипятку им, а хрена крысиного».

Учётчики тут же объявили, что на сегодня перепись приостановлена и будет возобновлена в воскресенье: ждут директивы. Вскипающий гнев толпы поутих, усмирённый словом «директива». Офицеры расходились в разные стороны, кое-где сбредаясь в кучки, в разговорах переходя от обсуждения своих собственных перспектив к вопросу общему: во благо ли красное солнце отечеству?

Зельев советовал подойти, представиться Чрезкому, пока тот не отбыл из казарм, и напомнить о давнем знакомстве.

– А не пойти ли вам к чёрту?!

Отделенный осёкся и пожалел о сказанном. Поплелись к себе. День выдался хуже некуда, отобрал все силы. Пропажа молоденького рисовальщика. Явление Спасова. Арест генерала и Чепрасова. Ранение «прапорщика». Митинг Чрезкома. Ожидание, ожидание, ожидание… Голод. Внутренний раздрай. Тряска нутра, как после езды без стремян на строевой рыси.

Не дойдя до своего угла, повернули к лазарету. Продрались до линялой занавеси – знакомца там нету. Старшая сестра пояснила, что «прапорщика» увезли для извлечения пули в лазарет при городской тюрьме. Под конвоем курсантов. Вооружённым конвоем.

Оставалось улечься ничком на брусчатку, спрятать лицо в рукава и копить злость, не шевелясь, не живя. Обжигало чувство беспомощности от упорства тех «звонарей России». И Ртищев понял, что так забеспокоило на «митинге Чилини» – глаза людей. Некоторые в толпе прятали взгляд, словно приняли решение, которого сами стыдились. Достучался, значит, красный витязь, посеял сомнения в измученных душах?

Ртищев чувствовал себя обнажённым, будто без мундира и портупеи; незащищённым для касаний, просачивания сквозь кожу, овладения его нутром в солнечном сплетении, в рёбрах, под ложечкой; доступным для замышлявших над ним худое всех тех спасовых, свечкиных, чилини. А у него внутри своя свобода, врождённая, не взращенная. Его свобода того рода, что древнее отдельной души, – не троньте её.

Обличить подлый поступок прежде считалось обычным делом, правилом, делом чести. А во времена, продутые ветрами смертей, нужно набраться духу, чтоб высказаться, – почти как на подвиг пойти, решиться на героическое. В нём поднималось упрямое неприятие. Не уходя на Дон, оставаясь здесь, не сможешь протестовать, но возможно замолчать. И в том молчании жизнь. Смысл противостояния. Мыслимое во время молчания, но не произнесённое – по силе отпора не меньше сказанного вслух. Молчание меняет мир. И тишина меняет мир. По крайней мере – твой мир, мир вокруг тебя.

К вечеру докатился слух: Чрезком не просто так приезжал, в верхушке власти якобы раздор относительно использования офицерства. От кого-то значительного жалобы дошли до Троцкого, а то и выше. Свечкин трепещет, коменданта курсантских курсов будут менять. Комиссию создадут по разбирательству самоуправства. Проведут расследование и поделят офицеров на опасных, подозрительных и беспричинно арестованных. Первых – принципиально непереубеждаемых и агрессивно настроенных – отдать под