Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

озера. От мокрой одежды шло испарение. Сквозь утреннюю дымку просачивались пока не золотые, но с сероватым налётом рассветные лучи. Туман стал подниматься, уходя кверху и открывая узкую полосу над грудами тел в тряпье, постепенно оставляя между землёй и белым своим полотном зазор всё шире и шире, будто кто-то медленно за шнур поднимал римскую штору. Любопытно следить за исчезновением белой испарины и ждать, когда весь туман вытает. И он теперь смотрел, как постепенно из зыбкости выплывали виды отдельных фрагментов человеческих тел: ни разу не показалась полностью чья-либо фигура. Туман то приоткрывал, то заволакивал, нёс ложность, неправду, обман зрения: то ли живы, то ли мертвы те люди; то ли счастливы, то ли убиты горем; то ли свободны и случайно сбрелись в одно озеро, то ли пленены и брошены в яму, в зыбкую пойму времени.

А едва густая молочная полоса, побледнев, истаяла на высоте третьего этажа корпусного здания, тогда сошла серость с лучей солнца, и они налились плавким золотом. И настал второй рассвет, волнующе-торжествующий, вслед за первым, неверным.

Утром, как в награду за испытание грозою, раздавали кипяток, впервые за пять суток на шестые. Кто сумел добыть, довольством переполнился. Стакан кипятку в руках стал той простой поддерживающей радостью, что среди бед, среди измывательств над естеством, примиряют с жизнью. Кипяток в выдвижном стаканчике, золотом внутри, чернёном поверху, Ртищев держал, как пасхальное яичко в предвкушении разговления. Фляга пуста с первых суток и бесполезна.

Едва обрадовались кипятку, как разлилась волнами по рядам тревожащая весть: «Священника привели… Зачем это? Господа, зачем здесь священник? Кто-нибудь знает, господа?» Любое непонятное обстоятельство, что-то новое в устоявшемся, привычном наборе неприятностей мгновенно рушило шаткое спокойствие пребывания взаперти. Побежало беспокойство по головам: «Господа, слышали, в городе уже на улицах хватают офицеров. По выправке, господа, по выражению глаз».

А надпись у входа в корпусную церковь поплыла от влаги: «никто… потому что… час Его».

Чепрасов, едва выпив, обжигаясь, крупными глотками кипяток, сокрушался: «Господа, я семь дней не мылся, обопрел, унавозился, через меня скоро чертополох прорастёт». И помчался на свой пост – к открытым окнам комендантского кабинета, куда стекались новости. Он загорелся идеей побега и безвылазно торчал у окна коменданта, выверяя детали плана. Хвосты к столам стояли непоколебимо, выучка к дисциплине осталась. Где-то за лазаретом сдержанно пели. Иногда к крыльцу каптенармуса долетали обрывки фраз: «Оружьем на солнце сверкая… А там, чуть подняв занавеску…»

У Чепрасова имелось два варианта побега – ни один из них Зельев не одобрил. Первый состоял в отвлечении гурьбы у службы коменданта. Нужно устроить заварушку, а когда все ею увлекутся, одному-двум, например, Чепрасову и Зельеву, незаметно влезть в окно и пройти коридором в рекреацию, оттуда опять же через окно первого яруса выбраться на волю. Во втором варианте задействована была крыша крыльца. Нужно сменить одежду на куртку художника и, изображая рисовальщика, усыпив бдительность караула, с крыши проникнуть в окно второго яруса. Чепрасов горел своими идеями, Зельев холодно разбивал горячность единственным аргументом: «Вам караульные влепят пулю в спину». Чепрасов спорил. Его жарко поддерживал «прапорщик», готовый ту заварушку устроить, задрать кого-то намеренно и спровоцировать драку, выманив коменданта. Отделенный вполголоса отвечал «прапорщику»: «Вот выберемся из этой переделки… повоюете».

Оба собирались в Добрармию.

Вернулся возбуждённый Чепрасов.

– Кипяток кончился, не начавшись. Господа, обнаружилась такая штука. Всем записанным в карточке против фамилии ставят особую литеру. Чаще других повторяются буквы «Б», «К» и «Ч».

«Прапорщик» поспешил предположить:

– Дайте угадаю. «Б» – белый, «К» – красный, «Ч» – не знаю…

– Ерунду городите. Зачем им писать «красный»?

– Скорее так: «Б» – безработный, «К» – контрреволюционер, «Ч» – на учёт ЧК.

– Эти литеры, господа, – нехороший знак. Отсев идёт. Людей процеживают. Говорят, вслед за нами будут учитывать членов наших семей.

Приуныли.

Чепрасову не сиделось, снова собрался уходить, но, едва отойдя, вернулся.

– Да, вот что ещё. Рисовальщика задержали.

– Капитона?

– Объявился штабной товарищ Егор. Рисовальщик в серии набросков составил откровенно негуманную картину… Ему дано задание показать бывших военспецов, переходящих на сторону Красной армии, а он… Тот товарищ штабной кричал, чтоб картинки немедленно изъяли, а художника обвинил в контрреволюционной деятельности и велел препроводить к чекистам. А Свечкин…

Ртищев продирался через толпу к службе коменданта, за ним поспешал Зельев. Одежда подсыхала на людях, на неверном солнце августа. Не разглаживались только лица. Прошли мимо сидящих в кружке, поющих:

Когда нас поведут расстреливать,

Так, налегке, без кандалов,

Запомню я конвой растерянный

И благовест колоколов.

Дозвольте слов последних тяготу

Мне выменять на полувдох,

На подмороженную ягоду,

Оброненную в белый мох.

Дозволь последнюю поблажку:

Начни с меня, на левом фланге.

Ещё б весны одной затяжку,

Пока я человек, пока не ангел.

В окне службы коменданта стоял щуплый человек в подтяжках поверх несвежей рубахи с закатанными рукавами. Залысины, маленькие усики щёточкой на невнятном лице и поза полунаклона сразу выдавали в нём вахтёра с проходной или швейцара. Человек пил чай из стакана в подстаканнике, щурился от тыкающей под нижнее веко ложечки и раздавал указания. И по тому, как караульный слушал его, вытянувшись, и как стремительно побежал выполнять, Ртищев понял, что перед ним комендант Свечкин. Протолкавшись ближе и терпеливо выждав жалобы впереди орущих и справедливо возмущавшихся бездействием власти, не организовавшей условия содержания тысяч людей, Ртищев наконец обратился со своим вопросом:

– Господин комендант, я по поводу художника.

– Что вы за упорный элемент такой… старорежимный. «Товарищ комендант» обращаться надо.

– Художник Хрисанфов.

Свечкин устало оглядел мятую фигуру спрашивающего.

– Что с ним?

– Я хотел разузнать. Его увели за рисунки.

– Ах, этот… Капитон? Славный малый.

– Он не контрреволюционер. Могу слово дать, поручиться за него.

– Зачем вам это, подпоручик?

– Он насквозь красный. Верит вам. Меня агитировал.

– Не советую соваться. Его в ЧК доставили.

– Разве он враг вам?

Свечкин допил, поставил стакан на подоконник. В нос ударил резкий запах. Судя по неустойчивой манере, комендант обретался в состоянии лёгкого подпития, и не от чая. Свечкин снова устало взглянул на Ртищева. На того напирали. Но сзади стоял отделенный и, значит, тыл надёжно прикрыт. Комендант вяло произнёс: «Следующий». Но за его спиной отворилась дверь, в кабинет вошёл Спасов. Несколько секунд узнавания Спасовым секретаря, заглядывающего с плаца в окно, и узнавание Ртищевым грибовского доктора.

Доктор заговорил, задвинув Свечкина на второй план.

– Вещий Портфель, здравствуйте!

– Здравия желаю, господин доктор!

Ртищев видел, Спасову неприятно такое обращение.

– Я, признаться, хохотал, когда первый раз услышал ваше