Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

«бывший офицер». Раз в месяц вменялось ходить отмечаться. Требовалось лишить офицеров имевшихся у них пенсий и выплат. В государственные организации не принимать без особых ходатайств партийных органов. Зачитали. Уведомили.

Если удастся вырваться, нужно уезжать отсюда во льды, податься на север. Одному. Семьи офицеров будут ставить на учёт, словно в заложники брать. Значит, оставаться одиноким, холостым. Не портить никому жизнь. Ехать, ехать. Потому что быть со здешними вершителями заодно никак невозможно. Идти по чужой тропе, на которую по пути всё больше народу вступает, тебе гибельно. Для тебя их тропа – пропасть.

Ехать, ехать. Но прежде проводить своих и зайти попрощаться к Грибовым перед расставанием.

Внезапно ворота арки раскрылись настежь. Люди от лефортовских Красных казарм помчались Москвою во все стороны, как от гиблого места, не оглядываясь, торопясь, забыв благодарить Бога за ожидаемое, неожиданное освобождение.

Дневник отлучившегося

Кукушка за домом как сумасшедшая принялась истерически куковать, обещая жизнь вечную. Да кто же поверит…

Я не сподвижник тому дворянину в генеральском чине, что первенцу своему дал имя Вил, по первым буквам имени пролетарского вождя. Младенец чист. А вот генерал – он остался дворянином или стал большевиком?

И я не оправдатель того пароходовладельца, что покупал земли в Палестине, а сына назвал Вилем в честь всё того же пролетарского вождя. Сперва он был господин судовладелец, потом – товарищ судовладелец, а теперь – просто товарищ. Не знаю, может, правы генерал с судовладельцем, но одно несчастие нынче в их глазах. Сыновья вырастут да имена поменяют на каких-нибудь Вильямсов или вообще на Иванов.

В газете зашла речь о вопиюще низкой грамотности населения. Собираются обучать поголовно. Начинание достойное. Но сдаётся мне, обученные широкие массы не станут умными широкими массами. Их ещё проще будет разворачивать в нужную сторону через советские учебники. В детских азбуках убрали «ятъ», написали весёлые стишки – «железо куй, пока горячее, жалеть о прошлом – дело рачье», – и тому подобное собираются запускать в ребячьи головы. В той же статье пишут о взрослой «Азбуке» с основным посылом на страницах – всё теперь общее. Коллективное мышление – это одна мысль на всех? Отрицание индивидуальности, особости, исключительности. А Ломоносов вот непохож был на других.

Большевики провозгласили вседозволенность, неограниченность свободы. Под их лозунги немедля встали те, кому дьявольщина и хаос по сердцу. У них нет партийной окраски, национальной, возрастной. У них одно отличие: они не Божьи.

Чёрный год, красное время. Время воцарения цинизма. Время свободы истребления. Время буйного азарта. Время расцвета злых идей. Время страсти убийства. Время произвола.

Человек сам по себе – существо с Богом внутри, а человек, взявший в руку оружие, – палач, кентавр, конквистадор, гунн, варвар, изгнавший Бога.

Можно назвать красных близорукими, недальновидными, но в своём уме, а примкнувших к ним, присягнувших – с глупым умом. Те и другие, идейные и примкнувшие, есть отступники, люди-амфибии, без души, без благородного состава. Отсюда их недалёкость – от вырождающейся способности веровать душою. Глядеть в будущее вырожденцы могут лишь до победы пролетариата на всём земном шаре. Близко ли это? Нет, далеко. Далеко ли глядят? Нет, колоссально близко. Потому что взгляд их не простирается до Страшного суда, а падает отвесно, как подброшенная монета, на землю, не долетев до линии горизонта.

Вырожденцы не всегда глупы, даже способны и даровиты бывают, но ум их практичный, бессовестный, выгоду ищущий, ум непостоянного тока. Отравление властью проступает когда в порочности и растленности на лице, а когда через дикое одиночество, через несчастную старость, брошенность, через внезапный паралич, через банкротство или ограбление, а когда и через крах карьеры, через предательство ближайшего окружения, через ненужность той диктатуре, какой присягал и приспешничал. Почему такое? Потому что за всякое попрание маленьких частиц совести, данных в дар, в аренду, распихнутых в человечьи сердца, Наблюдатель Совести спросит. За всякое. И если ты даром совести не воспользовался – беда твоя.

Удачливее ли не сдавшиеся, не примкнувшие, не сменившие Евангелие на партийный билет? Не уверен. Но у них лица чище, старость – в семье, краха карьер нету, потому как от власти не брали и карьер не делали. Они неудачливы, не обласканы. Но они счастливее.

Устаёшь от нынешней камарильи. Что может противопоставить отдельный разумный человек разбушевавшейся стихии? Кажется, жизнь проплывает мимо тебя, ты смотришь на неё, как на кораблики в водах Яузы, а потом что-то тёмное закрывает тебе обзор. Возводится мрачная кирпичная стена на месте ясного простора мысли и веры, а тебе говорят: «Это для твоего же блага». «Но почему не спросили?» – интересуешься ты. «Не требуется, – говорят. – Мы меняем реальность, а ваше частное мнение нас не интересует». Так и в гроб положат без твоего на то согласия. Ложись, человек прошлого, мы и гвозди приготовили – вот, гляди.

11. Домой

Всю неделю Лампа и Агния пытались что-то разузнать об узниках Лефортово. Агния через день, в свободное от службы в госпитале время, ездила под стены Алексеевского училища, там всякий раз толпились всё прибывающие на перепись офицеры и родственники задержанных. Ползущие один за другим слухи повергали их в ужас: священника привели, летучий отряд кожаных прибыл, выстрелы – вон птицы как взвились. Неведение о близком обычно ужаснее тех событий, что происходят с ним на самом деле. Воображение ожидания рисует искажённую картину, которая зачастую не совпадает с действительностью. И только в самых редких случаях не получается предположить страшнее, необратимее того, что потом приоткрывается.

В какой-то момент к очереди, где Агния слушала пересказ ночных событий, вдруг подошли двое прапорщиков. Возбуждённо перебивая друг друга, стали рассказывать обступившим их офицерам, что через пробоину в стене, оставшуюся с октябрьских боёв прошлого года, им удалось разглядеть кусочек плаца и нескольких стоящих там людей. Одного сумели подозвать. И офицер с той стороны на эту сторону, сторону свободы, горячо их убеждал, что его и других пленили, входить внутрь не стоит. Прапорщики и сами убедились, обойдя здание училища по периметру, что никого оттуда не выпускают. Едва офицер договорил, как к пробоине в стене придвинулся часовой и оттолкнул того штыком, затем выставил штык в дыру, но лишь раскрошил кирпич, никого не задев.

– Прочь, прочь отсюдова.

– Постой, постой, братец. Что там у вас? Долго ли держать будут? Тут толпа собралась.

Часовой быстро глянул через плечо, обернулся и зло сказал:

– Чего ждёте-то, оцепления?

И скрылся из поля видимости.

Прапорщики поспешили вернуться к очереди перед воротами. И вот теперь рассказывали новость, убеждая расходиться. Им не верили, толпа