Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Зачем же?

– Отстоять своё.

– Отстояли?

Ртищев улыбнулся.

– Вчера ваше лицо не улыбалось.

– Если и отстоял, только перед собою. Больше никому ничего не доказал. Некому и доказывать. Знаете, кого я там встретил?

– Спасова?

– Вам и это известно?

– Так и меня задержали до выяснения обстоятельств.

– Вас?!

– Нас с Лампой. Мы ведь приезжали вас выручать. А Лещов спасся.

Теперь улыбалась Агния и никак не могла упрятать свою улыбку. Ещё подумает, что за странная барышня – гримасничает, как гимназистка. Но ничего не могла с собою поделать, со вчерашнего дня всему хотелось улыбаться: небу, левкоям, швейцару, раненым и… ему.

– Ида тоже пробовала.

– Ида?! Полгорода всполошил.

– Москва гудела. Даже статьи в защиту офицеров вышли.

– Чилини заявился.

– Тот самый?! Освобождать?

– Агитировать. Он человек Троцкого.

Из окна послышался голос: «Агния Максимовна, ищут вас!»

– Да, да, иду! А что вы думали там?

Ртищев уставился в песок дорожки.

– Ненасытно хотелось жить. Острее понял трагичность нашей жизни и знал одно – выстоять. Понимаете, под открытым небом есть ощущение живого общения с Богом.

– Да вы пиетист, Олег Львович…

– Мы не о том говорим.

Снова голос из окна: «Голубчик Агния Максимовна, ну что же вы… Сейчас совсем не до свиданий…»

– Операцию начинают. Я должна присутствовать.

Ртищев закашлялся.

– Еду ненадолго. Дня на два. Нужно материно благословение получить на одно важное дело. И потом вернусь и непременно приду поздравить с вашими именинами.

Огонёк протянула руку.

– Ну, давайте прощаться.

Ртищев осторожно взял её за пальцы и поцеловал.

– Как горяча рука ваша, Олег Львович. Ну-ка, дайте лоб пощупать. Да у вас жар.

– День сегодня горяч.

– Вам бы лечь. Вам ведь вряд ли стоит на опытную станцию возвращаться?

– Хватают и с улицы. Вот надумаю за два дня: куда дальше. Дома, конечно, не резон оставаться. Неразбериха у товарищей пройдёт, и явятся по адресу. Говорят, Троцкий выпустил директиву, по которой комиссары должны держать на учёте семьи сомнительных офицеров и в случае определения измены арестовывать…

– Офицеров?..

– Их семьи. Но мне домой обязательно попасть нужно… Мои ведь на пороге отъезда. Узнать бы, на что решились мать, сёстры. И меня зовут, да я не решился.

– А папку моего утром застали?

– Да, вместе с Ильёй. Вот одежду штатскую от них получил, ещё и ванну у Максим Андреича принял. Неловко мне. У нас хороший разговор втроём вышел, честный. Ехать бы и вам надо.

– Нам некуда. Разве что в Вишни из города перебраться. Папка думает туда до холодов съехать.

– Вишни не спасут, дальше смотрите.

– Ну прощайте, прощайте.

Огонёк заспешила обратно. Ртищев посмотрел, как она скрылась в распашных дверях госпиталя. За ней прошли санитары с гружёными носилками. Проводив, медленно двинулся по песчаной дорожке между парковыми скамьями. Небо кружилось над головой, левкои кружились на клумбах. Выйдя за больничную ограду, ускорил шаг. В мыслях всплыли те слова матери, что раздражали женской зряшной плаксивостью, гореванием о последствиях, что ещё не наступили. Но, всплыв в острый момент, когда Ртищеву довелось попасть внутрь события, те слова донесли до него смысл предчувствия.

«Матери собирают взрослых сыновей на войну с остановившимся сердцем. В своё время мне, твоей матери, не пришлось отправлять сына на фронт и делить его с Богом. Но вот и нас догнали проводы. Сердце моё остановилось до завтрашнего вечера. Оно снова пойдёт, когда ты вернёшься».

«До завтрашнего вечера» затянулось на неделю – знать не знают, что с ним. Его тянет остаться на Лаврентьевской, но нужно успокоить мать. На губах три имени: Бога, матери и любимой.

Дневник отлучившегося

Неожиданное благополучное разрешение тупиковой ситуации с арестом офицеров в Красных казармах могло обмануть лишь наивные души. Освобождение Ртищева и других – не акт милосердия. Склонен полагать, здесь либо люмпенская неразбериха, либо тактический умысел, либо синдром щуки-рака-лебедя в верхушке. Но никак не пролетарское сострадание. Варвары начисто лишены человеческого. И, быть может, отпустили стаю, чтобы брать голубей в силки поодиночке.

Какая же тоска, какая тоска, и стыд, и отвращение наблюдать за той воинственной переделкой, за убийством страны под военные марши! Неужто именно это и есть мои последние картинки земного? С тем и уйду, с видом на отхожие ямы в платановых бульварах и на завод-монстр, нависающий над садами Лаврентьевской, сбрасывающий в Яузу шлак стройки? Посмотрел бы архитектор Лев Николаич, какая громадина сдавила воздух вокруг Малого дома – его рук творения.

Да что угрозы стенам! Тут людям угрозы идут. Что собачьи шкуры! Тут с людей шкуры сдирают. Реформаторы вторгаются в дома, вытаскивают жителей из постелей и ведут на принудительные работы, например, прибывший поезд вымывать или чистить армейские казармы. И молоденькие женщины – музыкантши, переводчицы, актрисы, – и почтенные старухи чистят нужники в вагонах на Рязанском вокзале, а то и в солдатских казармах. А куда деться, когда пригнали «светлое будущее строить»?

Ма´нечек переселили из светёлок под чердаком в Грановитую палату. Истопников из полуподвала усадили на трон Владимира Мономаха и соболиную шапку его напялили – управляй, Власка. И они управляют. Как могут. Как их фантазия разбежится: того казнить, того миловать, Чудов собор снести, вместо него башню для силоса возвести или соделать самую большую выгребную яму в Европе. Ага, вот чем можно похвастать!

Рад ли тому управлению булошник, зеленщик, ткач с суконной фабрики, провизор, часовщик, Алёшка дурковатый? Нету у них радости. А кто же доволен? Довольные есть и даже воодушевлённые воздухом перемен. Наши русские марксы, кто задумал перемены, – образованные университетские марксисты княжеского рода, интернационалисты из семей генерал-губернаторов, реформаторы из действительных статских советников, предводители анархистов из рода предводителей дворянства, закопёрщики крестьянской реформы, прикрывающие свою личную обиду на царский режим, свою собственную червоточину за прожектом громадной вселенской дури и фантастичности. Они зачастую выдвигаются и объединяются за счёт своей позиции, своего видения перекройки, раздербанивания. Рьяные пильщики растаскивают построенное их достойными предками, сидя на тёплых грелках, едят пирожные и твердят заученную латынь: igni et ferro. Воодушевление их идёт от идей химеры и фикции, пустоты, нуля. Но мёртвая вода не оживляет. Выдерните из-под русских князей-марксистов грелки, заберите пирожное, и они завопят о грабеже, об ошибочности принципа равенства, забудут латынь. А ведь выдернут из-под них, не преминут.

Сегодня в газете вычитал: на обелиске в память о трёхсотлетии дома Романовых в Верхнем саду сбили имена русских полководцев и набили девятнадцать имён деятелей освобождения трудящихся. Почти год, как день за днём, день за днём мы вынуждены читать абсурдные новости и пытаться разгадать, к чему приведут нас фортели кучки испытателей.

В городе избыток музыки – но