Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

небритый кадык его ходил туда-сюда. Женщины поражённо смотрели на кувшин, когда Ртищев ставил его на стол – на дне ни капли. Глеб с выпученными глазами умчался ещё за водою.

Агния поднялась.

– Обрадую папку. Он тоже ждал вас… Лишь бы не уснул.

– Не стоит будить.

Агния послушно села, ноги не держали. Ртищев уставился на янтарное варенье в конфитюрнице, на праздничные георгины в прозрачной вазе и обмяк, потерял пружинность, с какою вошёл и добирался из Лефортова в Яузскую слободу, будто почувствовал: всё прошло, всё кончилось, он – дома, у своих.

Манечка внесла на одном блюде варёную свёклу ломтиками и распаренный горох с двумя хвостами селёдки. Поставила на середину, подальше от гостя. Макрина Фелицатовна вскинула удивлённые глаза на горничную. Маня сделала вид, что не замечает и бормотала довольно слышно: масло по пятисот рублёв, фунт муки – полторы тысячи, селёдкины хвосты на учёт поставили…

Агния, увидев лакея с полным кувшином воды, велела:

– Глеб, обнови самовар и вина подай. Манечка, картошку неси, едва ли остыла. И с маслом! И гуляш, и пирог, и всё разом!

Тася стрекозиными глазами цепко следила за хлопотлтвой радостью подруги вокруг неожиданного, будто незнакомого прежде военного: чего так суетиться – смерть не состоялась; событие, чуть не ставшее крупным горем, обернулось дешёвой опереткой, фарсом. «Ах-ах, “нарушил ваш вечер”… как мило, как мелодраматично…» Вдруг вспомнила себя на его руках, когда он выносил её из пожара. Жилка на его шее была так напряжена, и так близок запах его волос, где смешались дух мускуса и горелого… Теперь он, кажется, пахнет пылью и казармой.

Решилась спросить:

– Олег Львович, почему вас отпустили? И тех семнадцать в чека за что?

Маня внесла поднос с картошкой и тепличными огурцами. И рыбный пирог вернула, но свёклу с селёдочными хвостами забрала. От тарелки шёл тёплый картофельный дух. Ртищев тут же принялся есть, хотя недавно отказался. Ел машинально, словно продолжая думать о постороннем, не присутствующем, не замечая трёх пар глаз, на него уставившихся. Огурец громко хрустел на зубах. Макрина Фелицатовна вздрагивала от хруста. Тася и Огонёк ждали подробного рассказа о том, как попал он в казармы и, главное, как выбрался оттуда. После двух бокалов тёмно-рубинового кварели взгляд гостя затуманился, движения замедлились. На тарелке остывала картофелина и лежал надкусанный огурец. Ртищев откинулся на стуле, потом качнулся к столу и налил себе третий бокал. Залпом выпил. Снова откинулся на спинку. Заметно захмелел.

– Сегодня воскресенье?

– Воскресенье.

Ответили ему втроём.

– Воскресение… Воскрешение… Даже не подозревал, как, в сущности, дёшева человеческая жизнь. Цена человеческой жизни сильно завышена?..

– Что-что?

– Но, простите, мне нужно ехать…

Попытался встать, приподнимаясь на стуле.

– Куда же… Нет, куда вам сейчас… – Агния слабо возражала, не зная как, чем удержать.

Ей нестерпимо хотелось обнять его, но порыв показался бы странен и для тётки, и для Таси, и для него самого. Ведь она сблизилась с ним в своих мыслях, о чём ему неизвестно.

Макрина Фелицатовна распорядилась:

– Глеб, готовь ванну Максим Андреича.

И, обращаясь к Ртищеву, мягко постановила:

– Мы вас не отпустим, никуда не отпустим сегодня, Олег Львович. Стемнело. Патрули. Боже, Боже, мы живём при патрулях и обысках.

Ртищев поставил локти на стол и обхватил голову ладонями.

– Мне нужно к Ною…

– К Ною?!

– Это он про Ноеву дачу. Там мать его проживает, – пояснила Агния.

– Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови…

– Маня, стелите в приёмной! Глеб, помоги. Он бредит.

Агния ловко справилась, как с беспомощным раненым, поднырнув под руку Ртищева, с другой стороны просунулся Глеб, и они, почти взвалив обмякшего гостя на себя, провели его в приёмную, где постелили наспех, поскольку никого чужого не ожидали. Ртищев, кажется, заснул, когда с него стягивали китель и сапоги.

На утро отложили разговор с Максимом Андреичем. Нужно будет решить, куда определить Олега Львовича завтра: в семейные гостевые наверх – но это «женский» этаж, или же в пустующую комнату рядом с Глебовой – но это половина прислуги. Гостевые наверху не годятся для мужчин-одиночек, в людских же не селят гостей хозяина.

Вскоре обитатели Малого дома, взбудораженные вечерним явлением, разошлись по спальням под впечатлением от внезапной развязки неразрешимого, казалось, дела. Всех поразило бормотание быстро захмелевшего Олега Львовича: «Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови…»

Агния пригасила зальные бра, смело прошла в полутёмную приёмную, куда свет сочился не через два высоченных окна – за ними уличная тьма, не освещённая фонарями, а через матовые витражные окошки дверей в зал и переднюю. Ртищев вытянулся на кожаном диване, застеленном тонким тюфяком и белой простынёй. Он едва помещался, лёжа на спине и со сложенными на груди руками, как устроил его Глеб. Лицо лежащего оставалось в тени, а руки так покойны, что, кажется, вставь между пальцами тонкий столбик свечи, и он намертво присвоит её, не противясь. Агния, унимая сердце в беглом стуке и нехорошем предчувствии, прижалась ухом к груди спящего. Прислушалась, как беспокойная мать к первенцу. Такие тревожные лица при совершенном покое тела она видела у раненых. Ртищев дышал прерывисто, иногда затихал, словно воздуху ему и не надо, а нахмуренные, почти сросшиеся брови и две не расходившиеся складки на переносице выражали муку, борьбу, страдание. Он застонал, но не проснулся. И крепко спал под бой каминных часов из кабинета, под грохот грузовика по мостовой, ошарившего фарами обои в золотистую полоску и женщину, замершую в изголовье. Агния не стала поправлять сползшее до паркета одеяло верблюжьей шерсти, боясь потревожить. И собираясь уходить, почувствовала на себе цепкий взгляд. В полосу зального света вросла Манечка. Огонёк приняла кувшин с водою, ещё сердясь на чужую скаредность. И властно показав подбородком – ступай, плотно прикрыла дверь за прислугой. Поставила кувшин в головах спящего, придвинув закусочный одноногий столик от окна, и вышла в другие двери, к кабинету, откуда ползли каминные всполохи, – отец, оказывается, не спал: второй вечер подряд жёг фабричные учётные книги и личную переписку.

Утром Ртищев пришел в госпиталь на Басманную. Через швейцара и одного легкораненого вызвал Агнию Грибову. Стояли вдвоём в парке на углу госпитального здания.

– Рано вы. Думала, до обеда проспите.

Огонёк приветливо улыбалась, из-под белой косынки милосердной сестры выбивалась золотистая прядь, совсем как на рисунке Капитона.

– На Ноевы дачи мне надо. Там беспокоятся.

– Ваша сестра приезжала дважды.

– Знаю от Евлампии Палны и от Ильи Максимыча, заглянул к ним на минуту. Вы простите за вчерашнее. И выпил-то, должно быть, немного… Не помню. Просто устал.

– Что там происходило, Олег Львович?

– Видел горячие беды.