Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

отец Северин, забран в чека, и думать о нём дурно невозможно, а только молиться о здравии. В храме нет икон – остались пустыми окнами киоты, паникадило сорвано, парсуны вырезаны из рам. Зато всюду колготня, гвалт, парок над котелками с картохой, замоченное бельишко в корытах, вонь скисшего мыла, развешанные на ходу портки и портянки. Деревянный дом священника поблизости освобождён от семьи попа и отдан под заводской агитуголок.

На куполе храма-общежития возвышается восьмиконечный крест, воткнутый в каменное яблоко. С четырёхярусной колокольни видна вся округа: кружевные сады с выпирающими из зелени крон хребтами крыш, заводская стройка, лента Яузы, опоясанная мостами, Хапиловский и Прачечный пруды, флигеля суконной фабрики, Рабочий дворец – бывший Народный театр, и два грибовских дома, каменный и деревянный. Оранжерею, псарню, каретный сарай с полусгоревшей конюшней, качели в листве не разглядеть – далековато. Забираться на колокольню Максиму Андреевичу тяжело – Глебу проще, но жизнь тут, хоть и ветренная, продуваемая, а простором и высотою даёт надежду на Силу Зовущего. И глазу доступно из дома номер один присматривать за жизнью дома под номером двенадцать.

Все размещённые в церкви Введения ходили по нужде в одну выгребную яму в пристройке, а умывались внутри храма ледяною водой над раковиной, встроенной в нишу в стене перед винтовой внутренней лестницей. В нужник и к раковине весь день стояла небольшая очередь, исчезавшая лишь по ночам. Ночью Тася и Агния мучались с мытьём головы над раковиной. Агния вскоре приспособилась вымывать волосы в госпитале, там воду грели. Тася вообще мыть перестала. Максим Андреичу холодная вода нипочём, привык к обливанию.

Тася-Козочка, переселившись и увидав в церкви отчима, погасла, ушла в себя, снова твердила своё прежнее: «Белая чайка всю жизнь следует за своим белым медведем». С хоров по винтовой лестнице спускалась только в чьём-нибудь сопровождении, одна не шла.

Агния делала попытки утешить:

– Папка про наше новоселье говорит: «Произошло введение во храм». Он ещё имеет силы шутить. Скоро мои именины… А добрых радостей нет.

Тася отзывалась церковным эхом:

– И не будет.

Потом вдруг, встрепенувшись и оживая:

– Ждёшь его? Напрасно. Он забыл тебя. Уехал со своими. И правильно сделал. Здесь не жить!

Агния не отвечала. Тасина злоба несносна, но жалость пересиливала.

Тётка Макрина пребывала в пространном состоянии, она не верила в подобный резкий разворот обстоятельств, в мгновенную смену жизнеуклада: жить на хорах?! Ей казалось, сейчас придёт Илюша, возьмёт за руку тётеньку и вернёт в дом, милый дом. Она вспоминала свою прежнюю жизнь, когда ещё ноги позволяли ей больше двигаться: «Водопьяный переулок у Чистых прудов, ах, Филипповская булошная, Угловой переулок, Скорбященский монастырь на Бутырках. Чистота звука и линий. Там когда-то чудно пел Чудов хор. Ах, сейчас бы филлиповского калача духовитого…»

Вспоминала и заливалась слезами.

Жёлудь суетился, весь на подъёме: «С пальцем девять, с огурцом – пятнадцать». Днём он рыскал по городу в поисках разорившихся контор по заготовке шкур, говорил, что скупает их для полного уничтожения конкурентов и открытия собственного крупного предприятия после провала большевиков. Но соседи видели, он бродит по улицам Лефортовской, Семёновской и Басманной слободы, выкрикивая во дворах: «Старое старьё продавать… Несите старое старьё продавать…» Жёлудь-старьёвщик таскался на барахолку за реальным училищем, сбывал собранное. И непроданное барахло складывал в алтаре, накапливая в кучах. А ещё разводил в банках гуппи и торговал ими на той же толкучке. Так дело и до червей на амвоне дойдёт.

Манечка выхлопотала у новой власти проход в грибовский дом за своим имуществом: пропуск полагался горничной и лакею как представителям трудового народа. День сроку по скреплённой печатью бумаге. Грибов впервые в жизни позавидовал прислуге – они ещё раз дома побывают. Расставание – одно из самых непереносимых для человеческого сердца чувств. Разлука – одна из невыносимых мук. Но иногда по человеку страдаешь меньше, чем по месту, предмету, дорогой тебе безделушке. Вещи зачастую оказываются трогательнее и живучее даже сентиментальных людей.

Кухарке дозволили забрать утварь. Приходящей прачке – гладильное устройство и утюги, бельевые корзины, дюжину простыней. Столяр с объявившимся дворником разобрали за три дня содержимое сарая, повздорили из-за двуручной пилы, какую тащили друг у друга из рук, как если бы пилили бревно. Дворник вырвал. Но столяр не остался в накладе. Свой деревянный саквояж он набил инструментом так, что едва тащил.

Маня указывала Глебу ценные вещи, Глебка паковал в корзины и узлы. Собрали кое-что из оставленного фарфора, хрусталя, дамастовые скатерти, серебряные приборы в футлярах, позолоченные рамки, брошенные без фотокарточек, яшмовый письменный прибор. По подсказке Огонька отыскала Манечка и шкатулку с бирюзой по углам со всем дарёным на именины, на совершеннолетие, на Пасху и Рождество, впопыхах оставленную в бюро будуара. В верхнем кабинете нашла серебряную пудреницу с гравировкой «Милой Агнии от Таси», перочинный ножик с паутинным тиснением и мельхиоровым жуком на ручке, веер с полудрагоценными камнями. И пустую алую коробку фирмы «Testolini Freres, Venise», подвески в виде слезы и цепочки в ней не было. Собрала в расшитый бисером кошель костяные шпильки – серденьку пригодятся волосы убирать, черепаховые гребёнки, гипюровые перчатки. В гардеробной задержалась Манечка долее всего. Там знала она каждую полку, сорочки ночные, чулки шёлковые, юбки нижние, лифы, тапочки, туфли… Что брать? Что оставить? Сердце маялось. В день ухода из дома хозяева набрали с собою книг, бумаг, писем, карточек в паспарту и без, акварелей и прочего непрактичного добра. К чему, например, Агния Максимовна прихватила с собой задрипанную зайчиху, а шкатулку бирюзовую с золотишком забыла? Непутёвые – одно слово. Деятельная Манечкина собранность споткнулась о чулки. Руки опустились и застыли, пока мозг разрешал трудную задачу: брать дюжину шёлковых чулок или не брать. Ведь чулки нынче отменены как буржуйские предрассудки. Но шёлк так ласкал взгляд и кожу ладоней, что руки сами решили и запроворили быстрее.

Глеб торопил и никак не мог понять женской привязанности к тряпкам. Манечка прощалась с гардеробной и со своей комнаткой в антресолях, откуда вещи вывезены были прежде. На чердаке оставался хлам: колченогое кресло, лари с опилками для заделывания щелей, рваные тюфяки и открытый деревянный сундук с соломенной периной для хранения «головы фараонши».

Проходя из приёмной через залу, Глеб и Маня вздрогнули от зычного окрика:

– А ну стоять, воришки!

В первые секунды показалось, Максим Андреич тут. Откудова? Потом в Глебкиной голове пронеслось: «Так сами же послали», – а в Манечкиной: «Вот бумага же от власти». Но, запнувшись на ходу, повернув головы как по команде вправо, увидали сидящего за дальним концом обеденного стола Власа Асинкина. Тот занимал место