Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

деревянное существо. Мерзости своей не осознаёт. Глаз не отводит, глядя на меня. Нарочно Тасе про Пенелопу и Манечку рассказал, он преследует свою падчерицу. Мне бы и не видеть его больше после того убийства. Но шкура моей собаки растянута в алтаре, как настенный ковёр. Господь через домком Яузского квартала поселил нас с бурбоном под одним куполом. Сидит убивец на амвоне и вслух зачитывает свежую их газету: «Заготовка дешёвой пушнины. По предложению Сельхозсоюза началась заготовка шкур домашней кошки, собаки, кролика, на которые в настоящее время иностранный рынок предъявляет большой спрос. Заготовка такой пушнины проводится по разным местам Московской губернии».

Читает намеренно громко. Он думает, узаконенность зверства и истязательства оправдает его. Ошибается: нам спорить нельзя с неземным.

По всем церквям одинаковый луч косого света из-под купола – как свидетельство присутствия одного Бога.

Были пляжики, песочки, мостки… Пляжики, песочки. Теперь теснота, углы, ямы, вонь. Ушла моя растроганность миром. Мир заражён триумфами. В дни окончания земного притяжения какое послание оставлю разуверившимся?

13. Зайчиха

В Ноевы дачи Ртищев добрался под вечер. Буквально на перекладных: трамвайная ветка, проложенная сюда до Переворота и исправно работавшая, ныне разобрана. В двух местах видел, как молодые люди – девушки и парни – с животным жизнелюбием таскают отрезки рельсов и камни, восстанавливают пути.

Дома – слёзы. Едва отплакав, сёстры закружили. У матери сердце прихватило, медленно опустилась в плюшевое кресло с кружевной накидкой под голову, едва улыбаясь, смотрела на дочерей и сына – нет ничего дороже, чем видеть дружными взрослых своих детей. Вещи собраны, ждали его возвращения и уже думали, не разбирать ли обратно, коли случится с ним что-то страшное. Но теперь дело решённое – в Финляндии их встретит дядя, матери старший брат.

Взять загодя билеты на Виндавском вокзале не удалось. Отправились сразу с вещами на Бутырский вокзал. Сумели купить три места в поезд до Витебского в Петербурге. Там уж останется полдня до Финляндии.

За время сборов, мотаний по городу, сидения в ожидальных залах и стояния в очередях многое меж ними четырьмя переговорено. Ртищев одобрял материно решение и отъезд сестёр, но сам на уговоры ехать не поддавался. Его не оставляла слабость, кружилась голова, мучила жажда. Казалось, за неделю в лефортовском безводии никогда теперь не отопьётся. Едва выбравшись из переполненного вагона, стоял под мутным окошком их купейного отсека и всматривался, как трут опухшие веки девочки, как страшно смотрит мать. Глаза её расширились, слово она видела не орущий, толкающийся перрон с застывшей фигурой сына, не отводящего от неё глаз, а переглядывала всю свою жизнь разом: с промелькнувшими картинками замужества, родов, похорон мужа, с картинками будущего, какое не узнаёт как своё. Паровозный гудок разорвал их прощание. И только отбывший поезд снял напряжение последних двух дней, оставив тревогу, – как доберутся его женщины.

Уходил с перрона медленно, на тяжёлых ногах, будто засыпая на ходу. Хотелось приткнуться в зале ожидания и поспать с полчаса. Он не помнил, где притулился, как, сколько проспал, но проснулся в больничной палате на семь коек.

Заглянувшая пожилая санитарка приветливо, как старому знакомому, кивнула:

– Здравствуй, батюшка, выспался?

От санитарки и узнал, что поступил в заразный барак Сафаринской амбулатории на Троицкой дороге. Привезли его неделю назад с Бутырского вокзала. Бредил, горел жаром, брюшной тиф у него.

– Ишь, желтушный какой.

Сильно болела голова, в висках – молоточки, в затылке – колики и холод. Снова спал. Проснулся от шума. Выносили помершего соседа у окна, неловко задели вещи и разбили выпавшее зеркало. Странное нарушение приметы: сперва смерть, потом зеркало. Значит, ещё одной смерти быть. Подобрал осколок у своей койки – в отражении жёлтое исхудалое лицо подростка. Начался приступ лихорадки, снова впал в забытьё. Ещё два дня ему не разрешали вставать.

Как жар спал, начал подниматься и вылезать в низенькое окно – шаг шагни, согнувшись, и ты на траве. Щитовой домик изоляционного пункта стоял посреди леса. Одна дорога вела к вокзалу Софрино, другая – в бывшее имение Сафариных-Салтыковых. Лечили мышьяком и йодовым раствором: вакцин на всех не хватало, иммунизированных сосчитать по пальцам. Говорили, что при брюшном тифе хорошо помогает ртуть, но ртути не имелось.

С другими больными выбирался на опушку по грибы, постепенно увеличивая круги вокруг дощатого больничного домика. Нынешним летом грибов как снежинок зимой. На грибах они и продержались. Довольствие в амбулатории недостаточное, с перебоями; из Москвы регулярно поступали только новые больные. Персонал пёк пироги с лисичками, варил супы из боровиков, жарил картошку с маслятами. Женщины ягоды собирали. Ходили по лесу, о жизни гудели. Без воинственных речей, без восхвалений и без проклятий друг другу. Много недоумения у людей от происходящего. Больничная койка уравняла. Лес умиротворил.

Ртищев сообразил, что неподалёку от Троицкой дороги находятся дачные Вишни. Может, Грибовы туда перебрались, хотели же из ставшего тесным города переехать на дачи. В разговорах с персоналом и больными выяснил направление – за час дойдёшь, держи солнце справа. В один день белых грибов набрал пожилой санитарке, та принесла его одежду из дезпункта. Назавтра в полдень, после времени больничной похлёбки, выбрался из своего окошка, зашагал на нетвёрдых ногах и с опушки помахал провожающим. Ходу до Вишен час, но заплутал, устал, дважды по получасу отдыхал, кемаря у сосны под птичий лесной щебет и набираясь сил, думая о грохоте мира. Мир грохочет, а в лесу не слыхать. Птицы человекам не верили, жили полнотой лесного счастья. И комариный хор не верил. И муравьиный бог не верил, взлетал в упоении, парил, ища свою крылатую подругу.

В сумерках не отыскал грибовской дачи. В посёлке пустынно, где-то окна заколочены, где-то пожарища и развалины. Нет былой дачной неги, веселья у «гигантских шагов», визга у прудовой купальни. Караулка сторожа заброшена. В поисках совсем стемнело, не стал наугад в чужие окна стучаться. В деревне жизнь замирает рано. Заночевал в брошенной баньке, утро вечера мудренее. А утро пришло – лучше б не приходило…

Никого не отыскал, кроме одичавших котов и пугливых прохожих. Снова на перекладных в город, на бедемаровскую станцию.

На станции два известия: письмо от Урванцева и сообщение о расчёте. Ртищев уволен как пропавший и не являющийся, руководство поменялось, но счетовод помнил его в лицо. Получив остатки жалованья, наладив новенькому мотоциклет, с которым тот мучился, и разделив с ним обед, попросил агрегат на час-полтора. Объездил четыре точки, собрал во флягу живицу. У прежнего знакомого неподалёку от станции обменял живицу на деньги и бархатную коробочку марципана.