Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Согласен жить.

– Я вот сейчас вам чаю с брусничным листом сделаю. Поклонница доставила. У меня спектакли, а тут… Ставлю пьесу о притеснении женщин в буржуазном обществе.

Они поднимались всё выше по лестнице, с Ртищевым раскланялись двое спускавшихся в камзолах и париках, и это удивило – всюду революционные постановки, оперы нищих, мистерии-буфф, сатаны ликующие, а тут восемнадцатый век. По дороге Бушин не без гордости хвастал: здесь репетиционный зал нашего ТХУПа – Театра художественного просветительства народа, – гримёрка женская, красный уголок, а вот мой закуток, наш с женою…

Поднялись они куда-то на хоры, как если бы под купол шапито. Вошли в тёмное помещение с полусферой чердачного окна, задрапированного густым тюлем. Ещё на подходе Бушин замедлил шаги:

– Как бы не разбудить… Вдруг наконец…

– На что же я вам? – мрачно буркнул Ртищев.

Но Бушин зашикал:

– Тс-с… Сейчас чаю сообразим…

– Не надо чаю. Объяснитесь наконец! – Ртищев раздражался, понимая, что невежлив, но не умея сейчас по-другому.

Бушин заторопился:

– За чаем и поговорим… Надо жить, надо…

По лестнице вниз загрохотали ботинки. Через несколько секунд Ртищев привык к полумраку. Свет шёл не от чердачного окна, а сбоку от него. Одной стены в комнате не было. Он шагнул к провалу: за низенькими резными балясинами внизу чадили жёлтые керосиновые огни рампы и слышались мужской и женский голоса, виднелся край сцены и зрительного зала с балконом боковой ложи. А тут, на хорах, стояла такая тишина, что он уловил шорох и чужое дыхание. На постели, обняв колени и прижав к ним подбородок, сидел мальчик. Ртищев зажёг спичку и посветил в лицо.

– Агния Максимовна!

Тишина. Широко открытые глаза не мигали.

– Милая вы моя!

Спичка обожгла пальцы, чертыхнулся.

– Где же тут свет?..

Заторопился, на что-то наступил до хруста под ногами. При свете второй спички увидел примус и на газетке недоеденный бублик с куском заветренного сала – холостяцкий ужин. Зажёг пеньковую свечу, приросшую к медному кленовому листу. В углу сложены манекены, кресло, столик завален предметами, которые отражались в зеркале, взятом в витиеватую раму, и на полу разбросаны атласные туфельки с застёжкой-бабочкой, на которые, кажется, наступил. С постели за ним наблюдала Агния, не меняя позы и не выказывая радости встречи.

Он переставил кресло и, присев на край, близко придвинулся к девушке. Хотел взять за руки, но руки её не открылись навстречу. Их, наверное, невозможно разомкнуть – так крепко сжаты. Из-под подола юбки выглядывают пальцы босых ног.

– Простите, Агния Максимовна, чертыхнулся при вас. Здравствуйте. Я вернулся. Бушин чаю несёт. У него премьера. И в больницу ему каждый день. На Соколиную Гору. Вы слышите меня, Агния Максимовна? Нету больше Вишен ваших. Всё сожгли. И дом, и конюшни, и оранжерею, и мосток через пруд. Думал, может, какую вещь на пепелище отыщу. Но всё растащено. Лошадей увели, должно быть. Ни сторожа, ни конюха. Караулка заброшена. Люди испуганы, обозлены. Долго глаза мозолить не стал, уехал. Но зато вот кто в городе нашёлся.

Положил зайчиху на коленки Агнии. Обе вздрогнули, и девушка, и зайчиха на её коленях. Расцепились руки и сами собой потянулись за детской игрушкой. Щупленькое тело Агнии затряслось, плакала тихо, почти беззвучно. Он не успокаивал, дал выплакаться.

Снизу долетали громкие голоса, Бушин возмущался: «А где тонкость фразировки? Не потерплю отсебятины! Марселина не должна сводить счёты с табельщиком укладочного цеха… Это эпоха Возрождения, поймите, наконец!»

Рядом скрипела лебёдка, на тросах поднимали картонное облако, которое остановилось на уровне балясин и, покачиваясь, заглянуло в комнату на хорах. На облаке почему-то сидел белый сокол.

– А папы больше нет.

– Чудовищно несправедливо.

– И Таси тоже.

– С горем каждому приходится справляться в одиночку.

– Я не справлюсь.

– А где волосы ваши?

– Нету.

– Не печальтесь.

– В церкви над раковиной не промоешь.

– Вы по-прежнему хороши. С именинами вас! И во всём благое поспешение.

Ртищев протянул бархатную коробку, Агния не взяла. Он привстал и положил марципаны на столик. Язычок пламени свечи колыхался от сквозняка, и по комнате словно бродили тени театральных героев, голоса которых долетали снизу. В зеркале он увидал знакомое отражение.

– О, «голова фараонши»!

– Разбить – нехорошо. С собой возить – ни к чему.

– Оставить и забыть.

– Ведь найдут, глумиться станут!

– Зачем?

– Может, сдать в музей?

– Евлампия Пална не будет признана здешней знаменитостью, она им враг.

– Какой же Лампа – враг? Она лишь говорила, что не может жить там, где женщине нужно таскать рельсу.

– А Голубкина станет известным скульптором, вот увидите. И «голову» будут ценить как одну из лучших работ.

– У неё талантливая рука, не в пример моей.

– Жива бы…

– А знаете, я ушла из лазарета. Там создали летучий санпоезд. Не захотела на фронт.

– Вы же прежде хотели.

– Тогда мы с немцами воевали. А теперь сами с собой.

Громко вернулся Бушин, словно специально предупреждая о себе башмаками по кованой лестнице. Суетился, накрывая на стол:

– Сухарики, варенье… Гардеробщица сказывает, неподалёку от храма бродячие собаки только что загрызли какого-то тряпичника. Ужас становится третьим блюдом к каждому нынешнему обеду. А раньше казалось, жизнь – надоевший кисель. Но надо жить, надо жить…

Бушин крайне удивлён светом в каморке, голосом Агнии Максимовны, которая разрешила напоить себя чаем. На реквизитном подносе три разнокалиберных чашки, заварочный чайник со сколом на крышке, сухари и серый хлеб с бусинами брусничного варенья. Бушин рассказал, как одни за другими уезжала родня – в считаные дни сиротами стали. Он дополнял свой рассказ неуместной прыгающей улыбкой. Они с женой, должно быть, тоже уехали бы, но тут – её болезнь некстати или, наоборот, кстати. Нервное потрясение сделало своё дело – организм так откликнулся на плодящиеся испытания.

Постепенно разговорилась и Агния Максимовна.

Первой хоронили Тасю Голофтееву. Случился необъяснимо трагический случай. Огонёк сменилась с дежурства, но была вынуждена посидеть на летучке – в свободное время привлечена по повестке к обязательному участию в заседании госпитального Совета, экстренно собранного для разработки пути распространения идей мирового коммунизма. Освободившись, забрала корзину и отправилась к прачке с бельём на всю семью – в церкви не постираешь. Максим Андреевич на самой верхотуре – у себя «в гнезде», как он говорил про колокольню. А Тасе понадобилась вода. Она выбрала момент и спустилась к крану, хвост у раковины был совсем крошечный. Набрала ведёрко неполным, по дороге бы не расплескать. И закачалась по узкой винтовой