Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

лестнице наверх. Тут-то её и догнал Жёлудь, споро настиг в месте, где не разминуться, сзади обхватил за бёдра, стоя ниже на ступень, и так плотоядно рассмеялся, что Тася обронила ведро, закричала. А Жёлудь смеялся, забираясь под юбки. Сверху и снизу уже раздались голоса: что там у вас, на лестнице? Тася вырвалась и, плача, заспешила наверх. Жёлудь, довольный невинной своей шуткой, спустился по скользким ступеням, прихватив пустое ведёрко. Когда он набирал воду, у крана скопилось трое-четверо. А когда из добрых побуждений поднялся наверх в Тасин уголок с полным ведром, Тася в ужасе побежала выше и выше, выбралась на крышу придела и шагнула вниз.

Вернувшись от прачки, Огонёк своей Таси-Козочки не застала – ту отвезли в морг при Бахрушинской горбольнице. Хоронили негромко, всё на том же Преображенском погосте между женским и мужским дворами монастыря староверского. Теперь не до правил погребения.

– Сходимте, Олег Львович, завтра к Тасе? – Агния спросила голосом мальчишки-подростка, охрипшим и ломающимся. В руках её дрожала чашка, чай чуть что не расплескался, как мёртвая водица в ведре.

– Непременно навестим.

– Только давайте Лаврентьевскую обойдём…

– Вы исхудали. Пожалуйста, пейте горячим.

– А вы загорели.

– Это тифозная желтуха не сошла.

– Тётя уехала, Лампа, Илюша, Лещовы, Хлебовы… Папа… Тася… Все меня оставили. И вы оставили…

Фисгармония дала вступление – предупредительный звонок. Начинался вечерний спектакль. Бушин помчался в кулисы, договаривая им на ходу: Бомарше даём, «Безумный день».

Слуховой будки у ТХУПа не имелось, но режиссёр за суфлёра подсказывал актёрам, работникам ближайших фабрик, их реплики. Зал нестройно наполнялся. Касса продолжала продавать билеты. Постепенно народу набилось, и откидные места заняли. Публика разномастная, полувоенная и военная – солдатики, но в основном штопанно-залатанная всё с тех же строек, заводов и фабрик, откуда и сами артисты. Наконец занавес пошёл в стороны, освещение притушили, не дожидаясь тишины. Кто-то ещё пытался пролезть по головам на своё место, кто-то кому-то наступил на ногу, ему в ответ двинули локтем и сопроводили: «Курва!» – кто-то возмущался двойным билетом на одно место, кого-то упрекала за лузганье семечек растерянная билетёрша из «бывших». «Мать, отворяй карман, семок те насыплем». Народ в зале молодой, бойкий, хоть и после смены, народ жизнерадостный, озорной и неунывающий.

– Давай начинай! – раздался благодушный окрик.

На первом ряду усаживался солидный человек с выраженным недовольством на лице. Одет он по-пролетарски, как бы не в своём, но с виду благополучен, на трости его набалдашник в виде хищно разинувшего клюв орла. Через кресло от солидного умостилась кудрявая брюнетка в ярких одеждах. И в последний момент на свободное место между ними плюхнулся паренёк приказчицкого вида с высоко посаженными ушами. Женщина сразу взяла паренька под руку. Мужчина неприлично уставился на запоздавшего соседа. Паренёк поздоровался кивком и оторопело обернулся к женщине: чего это тут бывший грибовский доктор делает? Во как – теперь и лакей, и доктор в партере сидят!

Доктор, наклонясь и заглядывая через кресло, спрашивал взглядом у брюнетки: чего это грибовский лакей здесь делает? Она триумфально промолчала, показывая в ответ подбородком: вон туда гляди, там уже Марселина взывает.

Марселина. Вы, мужчины, более чем неблагодарны, вы убиваете своим пренебрежением игрушки ваших страстей, ваши жертвы, это вас надо карать за ошибки нашей юности, вас и поставленных вами судей, которые так гордятся тем, что имеют право судить нас, и в силу преступного своего недомыслия лишают нас всех честных средств к существованию! Неужели нельзя было оставить хоть какое-нибудь занятие для злосчастных девушек? Им принадлежало естественное право на изготовление всевозможных женских нарядов, но и для этого набрали бог знает сколько рабочих мужского пола.

Мы окружены обманчивым почётом, меж тем как на самом деле мы ваши рабыни, наши добрые дела не ставятся ни во что, наши проступки караются незаслуженно строго. Ах, да что говорить! Вы обходитесь с нами до ужаса бесчеловечно.

Марселине бурно аплодируют в зале и переговариваются, оборачиваясь на соседей: «Ну дала, да? Дала им жару!» Особо истово аплодирует брюнетка из первого ряда, будто героиня со сцены проговаривает за неё те слова и мысли, что ей самой выразить трудно. Едва аплодисменты стихают, актёры продолжают действие.

Марселина. Свадьбу можно расстроить и во время венчания. Если б только я не боялась открыть вам одну маленькую женскую тайну…

Бартоло. Какие могут быть у женщин тайны от врача?

Солидный мужчина с тростью метнул быстрый взгляд на брюнетку. Брюнетка и бровью не повела.

Марселина. Ах, вы отлично знаете, что от вас у меня нет тайн! Мы, женщины, пылки, но застенчивы; какие бы чары ни влекли нас к наслаждению, самая ветреная женщина всегда слышит внутренний голос, который ей шепчет: «Будь прекрасна, если можешь, скромна, если хочешь, но чтоб молва о тебе была добрая: это уж непременно».

Бартоло (Фигаро). Тебя утащили цыгане?

Фигаро (в сильном волнении). Около какого-то замка. Милый доктор, возьмите, что хотите, но только верните меня в лоно моей знатной семьи: мои благородные родители осыплют вас золотом.

Марселина. Боже, это он!

Бартоло (указывая на Марселину). Вот твоя мать.

Бридуазон. Теперь, конечно, он на ней не женится.

Бартоло. Я тоже.

Марселина. Вы тоже! А ваш сын? Вы же мне клялись…

Бартоло. Я был глуп. Если бы подобные воспоминания к чему-нибудь обязывали, то пришлось бы пережениться решительно на всех.

Бридуазон. А если так рассуждать, то никто бы ни на ком не женился.

В первом ряду мужчина вполголоса произнёс в сторону брюнетки: «Стерва!» Она громко парировала: «Зато не дура, не послушалась тебя». На них шикнули со второго ряда. Белобрысый парнишка спросил у женщины: «Он отец? А я Грибову не поверил». Женщина мягко уговаривала: «Погоди расстраиваться. На что тебе в отцы бывший фабрикант? А этот при власти». На них снова зашикали и, кажется, кто-то пихнул в кресла.

Бартоло. Обычные грешки! Беспутная молодость!

Марселина (всё более и более горячась). Да, беспутная, даже более беспутная, чем можно думать! Я от своих грехов не отрекаюсь – нынешний день их слишком явно разоблачил! Но до чего же тяжело искупать их после того, как тридцать лет проживёшь скромно! Я добродетельною родилась, и я стала добродетельною, как скоро мне было позволено жить своим умом. Но в пору заблуждений, неопытности и нужды, когда от соблазнителей нет отбою, а нищета выматывает душу, может ли неопытная девушка справиться с подобным полчищем недругов? Кто нас сейчас так строго судит, тот, быть может, сам погубил десять несчастных.

Фигаро. Наиболее виновные наименее великодушны – это общее