Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

А Свет неуничтожим, знайте.

Тело – это заведённый часовой механизм. Бог – Часовщик.

Ждать – всегда трудно. Труднее всего ждать на завершающих шагах.

Господи, продли дни ожидания, но разреши их благополучно.

Ты Существо, мы вещество.

Нужно многое в себе смирить, замедлить, загасить. Окоротить себя. Обуздать. Сделаться меньше и незначительней, не предавая правды.

Всё светлее вокруг. И каждая звезда на месте.

Иду на свет. И Свет неуничтожим.

Здешняя жизнь исчерпана – тамошняя начинается. И всё заново, всё заново.

Что с собой прихватить? Одну лишь душу.

Ни домов, ни фабрики, ни сада, ни десятин, ни соток. Иду налегке. Несу в себе радость узнавания.

Меня здесь давно нет – я отлучился. А испытатели не знали и не могли сделать мне больно. Делали. Но не могли.

Моё сегодня уже закончилось. Жду своего завтра.

Светает. Светлеет. Встречай в своём небесном Беловодье.

Ключи от дома на гвоздике. Занавешены мои зеркала.

Иду, чтобы при встрече сказать тебе самые простые слова.

Чтобы там сказать самые животворящие слова.

Снова сказать тебе самые важные слова.

Просто увидеть и сказать: «здравствуй!» и «я люблю тебя!»

Мы встретимся. И всё довоплотится.

14. «Готхоб»

Как странно и неожиданно иной раз сходятся разрозненные события в золотое сечение судьбоносных жизненных обстоятельств. Ты теряешь, находишь, снова теряешь и отчаиваешься. А потом среди навалившейся смертной тоски попадаешь в ненужное тебе, водевильное место. Взбираешься на самую верхотуру, и там, на хорах театрального поднебесья, видишь живым самого дорогого тебе человека, единственного человека, близкого человека, в смерть которого только что почти уверовал. И тот человек, намаявшись и обессилев в не водевильных, а в настоящих страданиях, доверчиво опустил голову на твоё плечо. Вот то милое существо спит у тебя на плече под громкие всхлипывания фисгармонии, под крикливые возгласы каботинов сцены, под всплеск хлопков и топанье ногами, под свист и улюлюканье. А ты сидишь в неудобной позе, с затёкшей рукою и боишься глубоко дышать, чтобы не потревожить чужой непрочный сон. Не видно лица прижавшейся к тебе женщины, лишь скулу щекочет прядь стриженных волос. Едва видна грудь в вырезе блузки – и потому теперь взгляду запрещено туда падать, нужно смотреть прямо перед собой. Видны острые коленки под складками юбки и голые лодыжки худеньких ребячьих ног с совершенно кукольными пальчиками. Как человек может донельзя исхудать за две-три недели, что не виделись? Тело её утеряло плавность, обрело незнакомую угловатость. Желобок вдоль спины – словно рыбий хребет, а худенькие руки – как обессилевшие плавники. Чуть влажная сорочка между обескрыленных лопаток. Они вдвоём впервые так близки. Он теперь знал: лучший покой – это когда ты сжимаешь любимую женщину, спящую, в объятиях и дышишь с ней в унисон. Встававшая нежность растапливала тугой комок неприкаянности в его солнечном сплетении. Наплывающую радость мужского тела не унять, как не унять упрямо восходящее солнце.

Счастье – найти свою и успокоиться. И понимаешь, как ценно мгновение, когда впервые взял её за руку, впервые ощутил её волосы на своём виске, коленки, уткнувшиеся тебе в бедро. Ощутить и запомнить, задержать, зная, что ничего из того может не повториться, но с тобой случилось одно из лучших событий земной жизни – ты полюбил женщину. Ось мира переместилась из казарм, больничной палаты, грибного леса, осквернённой церкви в тесноту театральной антресоли, вымеренную Господним аршином, как нарочно приготовленную, чтобы в полутьме и вдали от посторонних глаз уместились в той тесноте двое ещё не привыкших, но не могущих друг без друга.

Ртищеву казалось, «голова фараонши» через зеркало следит за ними. Хотелось спрятать свои мысли, но прятать и скрывать мысли так утомительно в нынешние времена. Сейчас идёт то самое восхитительно обновившееся время, которого многие ждали, а немногие просили пройти мимо, зная, что заденет всех. В том времени приходится таить своё с ним несовпадение, опускать глаза, когда не можешь разделить с ликующими их восторга. Ему незачем бороться с ними – какое ему дело до мировой победы коммунизма? И он пытался их не замечать, разделяя течения жизни разными руслами: ему – старицей, им – в новую реку. Но они настаивают: отшельничать, не будучи монахом, жить в молчании – не выйдет. Чтобы не утонуть, нужно плыть вместе с ними или выбираться на берег и уходить в степь, в лес, в тайгу. Они присвоили его город, его песни, его книги, они объявили некоторых героев прошлого своими героями. А те вовсе не за подобные идеалы боролись и погибали.

Ликующие посягают на его свободу, память, мысли. Они запросто заточают человека в казармы, морят голодом и жаждой, протыкают штыком, дырявят ноги пулей, словно доску гвоздём. Нынешние ликующие реформаторы в своём неприкрытом цинизме омерзительнее гнусного Жёлудя, растлевающего невинную душу. У этих мерзости непоправимо масштабнее.

«Почему тысячи офицеров оставлены в живых?» Такой вопрос он может задавать себе, вышедшему из Красных казарм. Направлявшемуся в казармы вопрос о смерти не приходил в голову. Учёт, регистрация, перепись бывших офицеров, упорядочивание – вот тот максимум, что он мог предположить до, но не после. Почему их оставили в живых – снова и снова он задаётся вопросом. Не пришло время массовой бойни? У кого-то рука дрогнула? Костёр не готов? Их собрали, подкопили, подготовили к казни, но не вышел указ, зачитываемый на городской площади у эшафота, который окружён рядами горожан – следующих жертв? Нет отмашки, нет сигнала? Подоспей к той неделе острый инцидент, произойди подходящий случай, отыщись сакральная жертва, и ворота в арке Алексеевского юнкерского училища не разомкнулись бы.

Почему их оставили в живых? «И разошлись все по домам», – так сказано в Евангелии. Заточение кончилось счастливо по чистой случайности.

Если оправдываться перед их судом, как теперь принято в письменных показаниях: за совершённое мною… А что «совершённое»? В чём оправдываться? Ему даже придумать нечего, нечем себя оговорить. Он не меньше других любит свою землю, он не бежит с неё. Но он не признаёт красный инкубатор, он просто другой. И в чём его вина – в инакости? За свою мирную натуру упрекаем он с обеих сторон. Осознание управляемости смерти, пример, явленный ему – а вернее им, офицерам, – в Красных казармах, окончательно отодвинул его от идеалов победителей. Социалисты прямо заявляют, что их интересует не истина, не справедливость, а факт господства. Они молятся абсурду и насилию, он – Творцу всего видимого и