Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Иные непримкнувшие к победившим скорбят по отнятому, пытаются вернуть, вернуться. Но прошлое не продлится. Та жизнь запечатана, как прежде старообрядческие алтари, – минимум на полвека. Невероятной мощи сила заставила человека оставить свой дом, стронула с места. Произошёл тектонический сдвиг. Человек шагнул на шаг вперёд, и тень его шагнула на два шага, а оглянувшись назад, даже следа не нашёл на том месте, где прежде стоял.

Тень побеждает след. Происходит смена времени и времён. Жить позади невозможно. Не вернётся ничего. Всё кончено. Лгать ни к чему. В бобровой шубе летом не походишь; реальность заставит человека старого мира сбросить груз мехов. Новый мир тем и выигрывает, что он новый и будет, а прошлый – одряхлел и был. Но не факт, что наступивший лучше ушедшего. В прежнем мире иной раз родовое благородство мало значило без титула или без подтверждённого капиталом дворянства. В новом мире ничего не значат ни титул, ни капитал, ни род, и само благородство никому не нужно – даже вредно и опасно. Но он не за отказ от былого и бывшего. Он будет взращивать в себе свою страну, ту страну, у которой нет настоящего и будущего, лишь прошлое. А ликующие живут в стране настоящего и будущего, для них нет прошлого.

Новости дня разрушительные. Тасю Голофтееву искренне жаль, облетевшая мимоза, чахлое создание, слабо державшееся за жизнь. Но уход Максима Андреевича – беспокойного труженика, волевого, подтянутого, закалённого, совершенно неожидаем и неожиданен, потому непостижим. И как быстро исчезают люди – в три дня.

В Грибове жила тайна. Он постепенно отлучал себя от семьи, приучая домашних к своему отсутствию, думая, что уберегает, укрепляет и настраивает их к приёму того факта, что его когда-то не станет. Максим Андреевич пытался всех понять: и ликующих, и непримкнувших. Нёс груз своей вины, сгибаясь под её гнётом. Тут Ртищев расходился с ним. Он сам не чувствовал вины за извращения варваров, за расчеловечивание человеков, за предательства предателей, за доносительство доносчиков, одурманивание одурманенных. Сами пусть, сами. И прозревают пусть сами, и спасаются сами. Массу осчастливленных ему не жаль.

Грибов называл большевиков передельщиками, испытателями, реформатиками, исказителями, изуверами, варварами, измывателями, дикарями, отвергающими цивилизацию в мелочах и по-крупному, безумцами, спятившими. И здесь Ртищев с ним не совпадал. Дрессировщики народов трезвы, циничны и вменяемы. Умны, подлы, но не безумны. Грибов заблуждался, считая, что большевики чуть дольше временщиков задержатся, а потом сами собой отпадут. Заблуждение его от искренности идёт, от наивного понимания мира, от душевной чистоты. А ведь есть заблуждающиеся иного рода: те стоят против революции, но за народ, а раз народ за революцию, то и они потерпеть, а то и принять переделку готовы, чтоб только от народных корней не отрываться. Ну что же, бывает, не могут все люди одинаково умными быть. Как незрячие, ослеплённые солнцем. Но нет, так не скажешь, они же солнца не замечают. Солнце для них – мелочь.

Он же не готов потерпеть, как и не имеет в себе дикой отваги крушить осчастливленных Власов, Жёлудей, Глебов, Манечек, поверивших в Совдепию, искавших её. Ему ещё за свою частную жизнь перед Господом отвечать. Нету единения ни по национальности, ни по землячеству, ни по полу, ни по возрасту, ни по профессии, ни по партии, ни по конфессии. Есть один путь объединения или раздела: верующие во Христа или антихристы. Нету соборности. Одному идти. Одному стоять. Одному выжить.

Но теперь он, кажется, не один. Взгляд нечаянно упал в вырез блузки. И он снова уставился вперёд, в дрыгающуюся под свечой полутьму. Впервые, впервые. Столько у них впервые. Теперь не самому от них спасаться – её спасти, она – дочь фабриканта, буржуя, их врага.

Есть то мощное и более важное, что не даёт размениваться на новости дня, на лозунги и девизы тотальной идеи, не даёт идти строем туда, куда все идут. И невидимая правда той мощи и зова спасает твою душу от распада. В глазах каких-то людей, близких знакомых и не близких, ты не воин, ты не боец, ты штатский и устранившийся, шагающий не в ногу. По их мнению, ты невезучий. Но ты готов умереть, но не готов убивать. И снова придётся преодолевать, теперь преодолевать негодование победителей, их неприязнь, их зависть к устоявшему. Преодолевать не для того, чтобы доказать, переубедить не для того, чтобы они поняли ошибочность идеалов – до них ему и дела нет, – а преодолевать их влияние, их давление, преодолевать в себе мысль стать таким, как они.

Сомнений у непримкнувшего нет: всё давно разрешилось и в нём самом. Никогда ему не быть насильно осчастливленным, переубеждённым, борцом за светлое будущее диктатуры пролетариата. Ему предлагают пересмотреть свою жизнь. Но уходя от них и отправляясь вспять, сам устоявший удивляется, каким он был везучим «до несчастья». Людям, счастливым и прежде – до всего, – задетое большевистской бурей существование кажется непоправимым обрушением жизни. Попытка насильно ограничить выбор, вольность дня остаётся для кого-то ерундой – «Ну что такого… можно стерпеть»; – для свободных прежде и счастливых прежде – отбирание свободы есть распятие.

Время сменилось необратимо. Но вновь созданная, переделанная форма государства для многих – живая, для немногих – мертворождённая. Если подчиниться, сам станешь мертвечиной и изменишь Тому живому, Кем разрешён. Родина тебе – не чужая, чужие – передельщики. И если не считаешь возможным покидать отечество, что тебе остаётся? Остаётся жить здесь, чтобы отстаивать свои убеждения. Там твоим убеждениям ничто не угрожает. И стоит быть здесь, чтобы тут оставался кто-то, помнивший прежнюю жизнь, кто-то, защищавший прошлую, другую жизнь. Стать всем чужим, быть отстранённым, отстранившимся, жить в отстранённости. Остаться тут щитодержателем, как на родовом фамильном гербе. Свобода есть, свобода есть, свобода всегда есть. Отстранившиеся, конечно, есть люди со сдвигом. Иначе чем объяснить их упорство и нежелание переходить в побеждающий лагерь, нежелание меняться, когда вокруг них вырастает великое обновление?

Родина, родина, удержи нас на себе! Ртищев был уверен, что мог бы, как Нансен, уйти на год-два в Заполярье, мог бы умываться водой из Ледовитого океана, жить в хижине, сложенной из камней, со входом, завешенным шкурой тюленя; и стал бы тот лёд толщиной в тысячу фунтов его землёю, его Беловодьем. Там переждал бы крушение красного режима. Но как же она? За что её обрекать на бродяжничество, на испытания вдобавок к тем, что претерпевает сейчас? Она достойна более благородной судьбы.

Заглядывающий к ним с бутафорского облака белый сокол есть знак мужества, доблести, оберег, солнечный символ воодушевления, света, победы,