Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Тов-в-в…арищи!.. Товарищ-щ-щи!.. Невероятное го-ре… горе постигло наше молодое революционное государство. Сегодня… в последний день августа… только что, товарищи, только что… почти в восемь часов вечера, на вождя пролетариата, на нашего дорогого Ильича совершено покушение!

Зал отреагировал новым дружным «ах-х-х»… Человек в рыжих ботинках продолжил успокоившимся голосом:

– Ильич жив, товарищи! Жив! Но сегодняшним утром в Моссовет пришло известие об убийстве в Петрограде председателя петроградской ЧК – товарища Урицкого. Наповал. Враг не дремлет! На нашу молодую советскую республику покушаются предатели… Монархисты хотят взять реванш.

Зал угрожающе загудел.

– В Ленина стреляла эсерка. Она задержана. Не беспокойтесь, дознаемся, кто её подослал к вождю. Всё произошло у завода Михельсона после рабочего митинга. За свои злодеяния ответят и эсеры, ненавидящие нас, большевиков, и меньшевики, и анархисты, и кадеты – все ответят. Не одна Москва ответит, и не только Петроград, но все города страны нашей будут в ответе.

Человек в рыжих ботинках усиливал голос и резче размахивал маузером.

– Не в эсерах дело, за ними – наймиты французов, немцев, англичан и разных там румын. И ведь когда лезут? Едва мы сбросили ярмо царизма, едва спихнули жандармерию и охранку… Они хотят затолкать нас обратно в пробирку монархизма. Довольно слов, товарищи! Вы согласны со мной? Смерть наймитам!

Зал взревел. Многие вскочили с мест, перекрикивая друг друга и грозя кулаками.

Оратор поднял руку и продолжил, голос его наливался металлом:

– Проявим сознательность, граждане, и в каждом уголке нашей обновлённой родины найдём змеёнышей, окопавшихся анархистов, правых эсеров и белое офицерьё. Преступное покушение не останется неотомщённым. Вражеский элемент будет уничтожен! Нужны аресты!

Зал отозвался хором:

– Аресты!!!

– Нужны заложники, товарищи!

– Заложники!!!

– Расстреляем буржуазию, офицеров, попов!

– Попов!!!

– Возмездия и отмщения карающей рукой!

– Рукой!!!

– Буржуазия и голову поднять не сможет, мы встретим её таким отпором и такой расправой, что побледнеет.

– Расправой!!!!

– За каждое, даже неудавшееся покушение на одного большевика ответим расстрелом пятидесяти заложников!

– Расстрелом!!!

– Каждый из нас знает одного, двух-трёх буржуев, общественно опасных, – выловим их!

– Выловим!!!

– За поранение Ильича монархисты содрогнутся от ужаса!

– Ужаса!!!

– Уничтожим слуг царизма и капитала!

– Уничтожим!!!

– Всем не поменявшим жизнь – кара!

– Кара!!!

– Контроль над телом и словом!

– Контроль!!!

– Нетрудовой элемент вон из Москвы!

– Вон!!!

– Не пропустим контрреволюцию!

– Не пропустим!!!

– Агентов мировой контрреволюции к стенке!

– К стенке!!!

– Задушим проклятых богачей!

– Задушим!!!

– Восстановим смертную казнь!

– Казнь!!!

– Беспощадной рукой очистим родину от иностранной гадины!

– Очистим!!!

– За каждого народного вождя руби сто голов с плеч!

– Руби!!!

– Пуля в грудь всякому, кто враг рабочего класса!

– Пуля!!!

– Смерть палачам!

– Смерть!!!

– Отомстим тиранам!

– Отомстим!!!

– Истребим врага!

– Истребим!!!

– Будем беспощадны!

– Беспощадны!!!

– Ответим врагу террором!

– Тер-рором!!! Тер…ором!!! …р-рором!!!

Финал

Из каменного особняка с курдонёром на бывшей Введенской выселили недолго просуществовавший там Музей труда. Едва вывезли соху с прялкой, сеялку с плугом, как здание занял Воспитательный дом, и там расселилась шпана с толкучки. Сперва отцов той шпаны расстреляли, сделали их детей сиротами, затем сирот обрили, одели в одинакового покроя костюмчики, построили в отряд и стали осчастливливать: из безотцовщины воспитывать будущих строителей коммунизма. Гордились успехами.

Воспитанники вытоптали редких сортов розарий и английский газон, из бархатных перил входной лестницы сплели помочи для портков. Дверные хрустальные шары в птичьих лапах расколотили забавы ради. Гобелены с охотничьими сценами со стен вырезали. Венецианский паркет не вощён, местами вскрыт и тут же в каминах сожжён до головешек. Севрского фарфора сервизы разрознены и разнесены попредметно. Портрет хозяйки в виде великолепной наездницы, размером с императорский, висит на прежнем месте – на площадке мраморной лестницы. Да кто-то амазонке глаза выколол. И как достали?.. Рядом ни стремянок, ни трубы, ни высокой мебели. Одни ступени наверх влево и вправо с площадки и мягкие перила в белых проплешинах по вспоротому бордовому бархату. Разве что на плечи друг другу встали в живую пирамиду, чтоб до глаз всадницы добраться. В доме несколько дней подряд стоял шум, треск, лязг. Пока не приехал большой начальник в штатском плаще до пят и рыжих ботинках, но с маузером, да не приостановил «новоселье». При начальнике притихли. На третий день тот оставил вместо себя директора в пенсне и, убывая, рассовал по карманам макинтоша остатки разрозненного малахитового кабинетного прибора, найденного по спальням воспитанников, – ушибут ещё кого тяжёлым пресс-бюваром. Большой начальник целился из маузера в белого ангела, балансирующего на шаре конька крыши. Но стрелять передумал к разочарованию публики. Коньковый прогон поржавел, и ангел-трубач больше не крутился флюгером, не трепетали его белые крылышки на ветру, и труба задиристо торчала в одном направлении, кверху, как в насмешку небу.

На углу Лаврентьевской и Пролетарского Зверинца победно трепетал полотнищем красный стяг, прикрученный проволокой к мёртвому фонарю. На Большевистской площади из открытых окон Рабочего дворца, бывшего Народного театра, доносились бравурные звуки марша передовых котельщиков. На стройплощадке вдоль берега Яузы водил осиным носом стрелы подъёмный кран, перетаскивая грузы, и слышалось грозное: «Внизу! Берегись!» По узкоколейке вдоль осушенной Хапиловки к проходной завода пыхтел гружёный паровичок-кукушка. Всюду хлопотала жизнь.

А в молчаливом благоухании остатнего лета среди сада, оглушённого грохотом стройки, пустовал деревянный дом с круговыми террасами по двум этажам. Алёша дурковатый стучался-стучался, киселю просил, никто ему не открыл. И стал тот срывать объявления с двери парадного входа, наспех наклеенные одно поверх другого во всё полотно двери: «Ясли детские», «Заготконтора, дом 12», «Учпредкомсоюз», «Общежитие номер двенадцать дробь два».

Остыли печи дома, онемели котлы. Высохла кривая берёза, под ней тугой белый гриб превратился в прах, прогнила грибница. В заброшенном огороде корчились без полива огуречные плети, желтели на грядках пузатые огурцы-дирижабли. Чуть сбоку, назади пустого дома, время от времени с лёгоньким мелодичным звоном сыпались на отмостку стёклышки покосившейся оранжереи, разбиваясь вдребезги о красный кирпич.

Вместо эпилога. Сон отца Северина

Сон из неисчезающих: вспомнить можно, забыть нельзя.

Какой год, не знаю. Едва сошли с железной дороги «Серов – Полуночное», где это, не знаю. Из теплушки перегружены в полуторку с откидными бортами. В пути стерегут солдаты – форма незнакомая, штыки на винтовках. Говорят по-русски, равнодушно матерятся. Лай собак, собак не вижу. Вьезжаем в ворота, на каких лозунг «Добро пожаловать в Ивдельлаг», что это, не знаю, м-да.

Вновь прибывшие на ветру жмутся в стайку. Промозгло. Снежный цвет слепит глаза. Оглядываю бараки, вышки с часовыми, транспаранты, в колючей проволоке ограждения. Назади запутавшихся красных тряпок корабельный лес под мёрзлым солнцем. Тени от вышек падают крестом на землю. Из барака в