Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

способности пройти через все уровни горя и мук. Белый сокол – напоминание о стойкости. Нужно собрать волю в горсти и жить самому по себе, без общества – жить в молчании, в одиночестве мысли. Выстоять и выжить.

Если сейчас сказать ей, что уходит один, оберегая её, то ведь непременно неверно расценит. Решит, что он смалодушничал. А ему всегда теперь быть без сна и покоя, потому что прежняя его жизнь преступна перед нынешней. Две его жизни вступили в конфликт. А неожиданная индульгенция судьбы случайна и краткосрочна. Жить одному не так страшно, но оставлять её одну совестно. Невмещаемый в понимание внутренний раздрай: так желать эту женщину, так искать счастья с ней – и вдруг мыслить об отказе от неё.

Снова вспомнился Нансен; в походе по реликтовому ледниковому щиту Гренландии важно было выбрать направление: куда идти. До него попытки пересечь ледяной остров с запада на восток кончались безуспешно. Нансен пошёл с востока, с необжитой ледяной территории, с непроходимых фьордов – к западу, к стойбищам эскимосов. Он знал, путь назад – добровольное согласие на смерть, путь вперёд, в неизвестные земли, – есть согласие на жизнь. Даже плывя по течению, дрейфуя, можно попасть на Северный Полюс. Дом Нансена в норвежском Люсакере назывался «Готхоб» – «Добрая надежда». Вот и ему, Ртищеву, нужно найти верное направление, где строить свой «Готхоб», имея добрую надежду, где станет возможным жить по прежним правилам и с прежними ценностями. «Готхоб»…

– «Готхоб»? Что это? – Агния приподняла голову и прошептала. – Я, кажется, проспала всю пьесу об угнетённых женщинах…

Её глаза так близко на него взглянули снизу вверх, что от вечно скрываемой им нежности защемило в груди; он поцеловал её в веки.

– Желанная моя птица… Всё думал, почему у тебя такие тёплые глаза…

– Огонь?

– Нет, огонь холодный… синий.

– Мёд?

– Нет, они янтарные. Янтарь – тёплый камень, в нём живёт солнце.

– Ты пахнешь больницей, а больницей должна пахнуть я.

– Ко мне запах живицы пристал, хвойной смолы.

– А я думала, камфары. Терпкий.

– А ты пахнешь ромашкой.

– Белой?

– Золотистой. А веснушки у тебя, как россыпь творёного золота… Романов цвет мой, романова трава, романник… Москвичка моя, старообрядочка…

Высвободил затёкшую руку и снова крепко обнял Агнию.

– Я успел получить благословение матери на одно крайне важное дело.

– А у тебя светлый волос и не сразу заметишь сросшиеся брови… Но когда ты задумываешься, брови твои встают в одну линию. И так ещё…

– Страшнее? – засмеялся он.

– Нет, серьёзнее. Так прекраснее лицо твоё. Откуда это? – Агния провела рукой по его подбородку.

– Борода? В казармах семидневная щетина отросла, не стал сбривать. А потом и вовсе не до того. Не нравится?

– Нет-нет, напротив. Вам идёт. Так вы похожи на Нансена.

– Последние дни вместили столько всего, что у иных людей за всю жизнь не происходит.

– Страшные дни. Дни окончательного ужаса. Вы не спали?

– С вами я разучусь спать.

– А ко мне во сне пришла Лампа и сказала: «Я могу доверить “голову” только тебе.»

– Вещий сон?

– Слушаю этот спектакль в третий раз. Стали играть лучше. Как думаете, выйдет у Бушиных с Рабочим дворцом?

– Возможно ли кого-то просветить до возвращения ума и совести?

– Но ведь Бушины – талантливые люди. У них в руках приём удержания, будут под новое давать старое, прежнее. Добро не меняет цвета. Не покраснеет, так ведь?

– За иллюзию проще держаться, чем за правду.

– А на каком месте пьесы мы сейчас?

– Судя по репликам, близки к финалу. Плут Фигаро добивается своего по всем фронтам.

Огонёк отстранилась, села, опираясь спиной о неоклеенную стену.

– Что же мы будем делать дальше? Чем жить?

– Есть у меня в знакомых замечательные люди – Коля и Лиза Урванцевы.

– Те самые молодожёны?

– Те самые. Все тут в настоящем с прошлым борются, а они будущее ищут. Наплевать на настоящее могут лишь сильные люди. Звали за собой, на разработки. Да, у меня же письмо от Урванцева! Не было случая прочесть. Спешил к вам.

Он достал из внутреннего кармана помятый конверт без марок, где размашистым почерком вместо адреса стояло: «Ртищеву О.Л. лично в руки».

Агния снова склонила голову на плечо Олегу Львовичу.

Дорогой Ртищев,

солнца Вашему дню и звёзд Вашей ночи. Вы запропали, но верю, не без причины. Мы с Лизой благодарим за приют. Уезжаем, и нас, вернувшись, не застанете. Получил назначение от Комитета Северного морского пути и Геологического комитета. Едем сперва на Камень, если по старинке говорить. Потом выдвинемся в район реки Норилки, в стойбище Дудинка. После уйдём дальше, в низовья Енисея. Буду искать руду, олово, уголь. Пока там сильные лесоразработки, и всё. Но есть, есть там, должно быть олово!

Ртищев, послушайте, как приедете, в волисполком не ходите. В посёлке есть церковь, ежели не закрыли, и фельдшерский пункт. Но лучше идите на радиостанцию, там оставлю о себе записку, коли разминёмся. Приезжайте, дорогой Олег Львович, работа найдётся. Всюду люди живут. Не в одной Москве. И в Степи Отчаяния живут. В Беловодье пойдём, но не назад, к предкам, а вперёд, чтобы никогда не начинать рассказ детям словами: «Когда я уехал со своей родины…» Пригодимся в своём деле, на своей земле. Порядки и законы в отечестве чужие, но отечество-то наше.

Чувства растерянности и непонимания прошли переплавку в нечто противоположное – в уверенность и осознание своего места. Каждый определился за те полтора года с переворота. И тех, и других с позиции не собьёшь. Всё во мне разрешилось. Жить буду дальше с достигнутой определённостью. Как сказал поэт, прожилками серебряной руды станем пронизывать тьму. Есть призванные из глубин – им и держать, держаться, им устоять, упрочить. Не стыдиться. Не забывать. Не прятать взгляда. Не отдавать Родины. Не стоит бежать ни своей, ни чужой смерти. Чужой не минуем, своей не увидим. А Христос воскреснет!

Ваш Н.М. Урванцев.

Ртищев сложил лист вчетверо.

– Как полагаете, Агния Максимовна, ехать нам?

– Ехать!

– Трудно будет.

– Вот пишут, фельдшерский пункт у них…

Финальная мелодия фисгармонии резко оборвалась. Послышался одновременный вдох изумления сотни глоток: ах-х-х… И в неожиданной тишине отчётливый шаг, перебивший реплики актёров. Ртищев откинул письмо, осторожно освободил плечо, подошёл к заборчику из балясин. Агния вскочила за ним. Они встали рядом, держась за руки, и сверху смотрели, как внизу, посреди сцены, переминается с носков на пятки человек в кожанке и болотного цвета галифе, едва заправленных в рыжие трофейные ботинки. Человек размахивает не бутафорским маузером и взволнованно, обрывающимся голосом выкрикивает в