Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Антонио (Фигаро). Будет тебе телячьи нежности-то разводить. В хороших семьях так заведено, чтоб сперва под венец – мать и отец, поняли? Ваши-то отец с матерью отдали друг дружке руку?

Бридуазон. Статочное ли это дело, болван? Всякий человек – чей-нибудь да ребёнок.

Женщина наклонилась вперёд и, обернувшись сначала на второй ряд, потом на доктора, произнесла, не понижая голоса: «Если бы не боялась тогда, что и вправду задушишь обоих, давно бы созналась. Теперь ты вдовец и бездетный. Теперь наш сын вырос. Теперь времена другие, попробуй тронь». Мужчина, явно что-то обдумывая, вцепился в трость и ответил: «Ага, и у нас теперь может быть ячейка общества? Ты поглупела. К чему помостки, огласка, почему не дома?» Женщина вскрикнула: «Так там бы ты меня и прибил, как… как раньше!..»

Внимание зрителей второго ряда перешло со сцены на первый ряд: здесь, кажется, что-то поинтереснее пьесы. Но вдруг во втором ряду вскочил долговязый парень и принялся громко звать билетёршу, чтобы вывела этих буржуев отсюдова. Парня освистали. Актёры остановились, следя глазами за старушкой-билетёршей, пробиравшейся в партер.

Человек с тростью сорвался с места и кинулся вон из зала, через плечо бросив презрительно: «Турка захваченная». Женщина и паренёк остались сидеть. Потом брюнетка спохватилась и потащила паренька за собою, догоняя мужчину: «Рабочая власть тебя поправит!»

Фисгармония затянула свою органную печаль, каждый раз меланхолично вступая при смене картины. Актёры наконец продолжили игру, с опаской глядя на три пустых кресла в первом ряду – не вернулись бы.

Картонное облачко с соколом, подчиняясь невидимым рычагам проржавевшей закулисной машинерии и медленно вращаясь вокруг своей оси, снова повернулось к комнате на хорах.

– Куда же вы пропали от нас, Олег Львович? Зачем? – Агния спросила с такой тоскою, будто его присутствие в страшные дни могло изменить события происходившего.

Ртищев прочувствовал ту мысль в её интонации:

– Знаете, Агния Максимовна, судьба часто отлучает кого-то, кто случайно мог бы повлиять на обстоятельства. Обездвиживает, насильно держит в бездействии. Вероятно, со мною так и вышло. Проводил своих и слёг. Прямо с вокзала попал в лесной изолятор на Троицкой дороге. Похоже, заразился ещё в Красных казармах. И как другим не передал свою болезнь, ведь сразу из Лефортова тогда к вам пришёл, помните?

– А я ухаживала за тифозными и холерными, и ничего. Господь будто, готовит меня для других испытаний. Почему вы улыбаетесь?

– Я печально улыбаюсь. Слышал те же слова от одного офицера, хоть и юного годами. «Я спал рядом с тифозным и не заразился. Бог даст мне иное испытание».

– Папу схоронили в мои именины. Он на колокольне продрог. А к нам в женский угол спускаться ни в какую не желал. На верхотуре ветра жгучие, ночи в каменных стенах зябкие. Простудился. Плеврит, пневмония. В три дня угас. Я просила Бога: «Не зови к себе папку, не призывай, погоди». Но доктора сказали, организм истощён, донельзя расшатан. Он сдался, исчез, окончательно отлучился. Была возле его койки до холодеющей руки.

– Милая вы моя, как мне оправдаться перед вами?

– А знаете, почему даже старый человек перед смертью вспоминает маму, будто ребёнок? Потому что близость Господа чувствует, родовую связь. В родах и в смерти человек ближе всего к тому миру, откуда пришёл.

– Надо жить дальше. Что бы ни было, а жить надо.

– Жить дальше?.. После «несчастья» как будто прекратилась смена времён года. Словно осень как пришла октябрём 1917-го, так и стоит в дверях с миной дворника в красной повязке.

– Говорят, людям летом легче живётся. Надо жить.

– А мы даже лета не заметили. Лето было обещано. Яблочный Спас. Молоденький век – тысячелетье в придачу. Знаете, с нами ведь прежде ни разу так не бывало: август как будто последний назначен, а мир всё продолжается. Истекают августовские дни, и все говорят: «Надо жить дальше…» А как, как жить?

– Манечка с вами, Глеб… Как-нибудь всё устроится.

Агния засмеялась, но так коротко, что непонятно, не всхлипнула ли.

– Нету ни Мани, ни Глеба. Исчезли, не простившись.

– Бушины… сестра с вами. Завтра сходим в больницу, навестим. Потом на кладбище сразу к двум могилам.

– К трём. Там мама, папка. Прежде Тасю не похоронили бы у церкви. Нынче всем всё равно. Но ведь она не нарочно, верите? Просто оступилась.

– Верю.

Молчали, вспоминая Тасю-Козочку.

– Мне нужно на Ноевы дачи. Телеграмма, должно быть, дожидается. Ходят разговоры, к родственникам бежавших будут применены репрессии.

– Да как же?!.

– Тут и выхода не оставалось: либо они за меня в ответе как за офицера, либо я за них как за оставивших родину. Уж лучше я один.

– Сдвинуло всех. Запрещённые люди. Отменённые.

– Дождётесь меня здесь у Бушина завтра? Я туда и обратно.

– А я ведь столько дней одна.

– Бушин говорит, вы пять дней не спали.

– Я много вспоминала.

– Вам уснуть бы.

– Никак не могла понять, почему вдруг всё так быстро кончилось. Начало августа размеренное, домашнее, терпимое. Потом в один миг – разрушение всего. Вечером – ещё счастье, а утром – чужие глаза, чужие шаги, чужие голоса. Чужие руки щупают твои вещи и говорят, что это теперь их. Нету прежнего. Ничего прежнего нету – как это? За что?

– И верно, время тащилось-тащилось, а потом вдруг беспощадно стало нагромождать события одно на другое и сбивать человека с толку. Но надо жить, надо.

– Жить… Знаете, «до несчастья» перед Пасхою на Вербный базар ходили. Теперь ни Вербы, ни Пасхи. Пойти на Вербу значило полдня провести с мамой, отцом, тёткой – она тогда ещё из дому выходила. Мы смеялись в толкотне, чай с баранками пили из самоваров красной меди. Я просила тянучек и непременно, чтобы всем сёстрам, и Манечке, и Глебу. На лацкан мне цепляли булавкой потешную обезьянку из папье-маше. Всюду шум, гам, призывы купить «морского жителя», картезианских водолазов в трубочках с жидкостью. На лотках развалы нагрудных заколочек-игрушек, дуделок «уйди-уйди», тёщиных языков, выплёвывающих в лицо прохожему длинную трубочку с перьями на конце. Необидные шутки и забавы, запрещённые революционным временем. Верба нынче запрещена. Пасха запрещена. Радость запрещена.

– Нам никто не запретит помнить. Ешьте и мой хлеб, я сыт.

– Я не просто так сказала – с мамой. Свалившаяся на семью беда могла бы выместить из памяти всякие воспоминания о матери. Но отец так мучился мыслью о моём сиротстве, что старался детство моё сделать совершенно счастливым. Оно таковым и сталось. Я всегда считалась папиной дочкой, но слова «она росла без матери» никак не могла бы отнести к