Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

себе. Мамины карточки, платья, шарфики, гребёнки никогда не убирались с глаз. Сёстры меня любили таким чувством, какого друг к другу не ощущали. Так устоялось у нас в доме, никак не нарочно, а само собой. И при маме, и после неё мы жили в радости и дружбе – другого не знали. И если бы какую-то семью похожее горе сломило, то в нашей горю не находилось места. И я не сирота, и папа мой не вдовец. Мама не исчезла, она отлучилась. А потом и он стал отлучаться вслед за нею, только не так резко, боясь причинить нам повторную боль…

– Я того никогда не знал, но будто всегда догадывался.

– Завтра поеду с вами на Ноевы дачи – увидеть, как жили вы с матерью, сёстрами, хорошо? Я не хочу оставаться одна, достаточно миром напугана.

– Я не оставлю вас одну.

– Вы оставили!

– Так сложилось. Героического во мне мало, и я не смог преодолеть…

– Но в вас и обывательского мало. Вы чрезвычайно независимый.

– По-другому невозможно жить. Но в герои не гожусь.

– Как я устала от окружающего героического! Вы заметили, последний год мы только и сравниваем: раньше и теперь, старый мир – новый мир. Нелюбимые слова у меня стали: теперь и новый. Теперь, теперь, теперь… – Агния стукнула кулачком по коленке. – Надоело! И вот в этом новом героическом мире распалась семья Грибовых. Жила такая семья, и нету… Разорили грибницу.

– Я любил счастье вашего дома. Но всему нужно начало. И мы снова в начале.

– Начало? Но ведь только прошлое имеет значение.

– Почему?

– Потому что всё становится прошлым, разве нет? Какой акт идёт, Олег Львович? Отчего-то засыпаю после вашего чаю…

– Спите. Я побуду здесь.

– Не уйдёте?

– Не уйду.

Дневник отлучившегося

Наскоком к Богу не приходят, медленно и постепенно. Что не познал на земле? Разве что небо Твоё. Никогда я не причислял себя к «голубой крови» или созерцателям-бездельникам, много трудился, работал ради созидания, строил. Так почему же вокруг меня всё рушится?

Пусть жил неверно. Пусть ошибался. Пусть не стоял за своё. Пусть они забирали, а я не отнимал – экий чудак, скажут, не поднял ружья, не подался в защитники поругаемого Отечества. Но я просил жизнь не лишать меня достоинства, оставить мне совесть, не сделаться мне предателем.

Пусть моим оправданием окажется непереносимость насилия.

Пусть моим оправданием станут ошибки в пользу человечности.

Пусть моим оправданием будет наивная вера в ожидание чуда.

Относительно нас сообщаю тебе, моя драгоценность: окончательно распрощались мы. Проводили наших «законников» с «барабанщиками» и «наследников». Не решались – не решались, а тут жизнь подтолкнула к решению. Все ждали окончательного ужаса – и вот он настал. Бывает так, что и тьма высвечивает правду положения. Уехали, уехали. «Ну, хушь детишков вывезут, и то легчее», – как говорит мой бывший дворник. За внуков наших с тобой спокоен.

Иная жизнь, и некого окликнуть.

Первыми простились «барабанщики»: перепугавшись и едва освободившись, убыли вон. За ними подались «законники», зять-правовед после лефортовского позора всё разом понял о нынешнем местном законе беззакония. «Наследники» сорвались в один день, добыв билеты, с ними Макрина напросилась. Уехали, забрав с собой тётку, конечной точкой наметив Рим, но сперва пробиваясь в гетманский Харьков. Молитвами, не иначе, пробились. Из Харькова прислали почтово-телеграфный бланк на старый адрес. Бывший дворник передал мальчишке своему, велел снести на новую расквартировку Грибовых. Дошла к нам хорошая весть, Евлампия сумела вывести рябиновские ликвидные активы из Харьковского Земельного банка. Случайно повстречалась в банковской конторе с Толстым, он с семьёю оказался в том же городе по дороге в Константинополь. Повидались, бегло вспомнив времена постановки кузминских «Венецианских безумцев». Что же, дай Бог, доберутся кто до Рима, кто до Константинополя, кто до Харбина и не будут там бедствовать. В Риме у Евлампии прежде «застряли» две картины прерафаэлитов, Илюша говорит, жуть каких денег стоят, полотна европейского значения. Сумеют ли вернуть и продать – вопрос.

И «кукольники», должно быть, уедут, хотя за театр держатся, что создавали в Народном доме на Введенской горе «до несчастья» и водили туда на бесплатные постановки рабочих со своей же, грибовской, фабрики – просвещать Шекспиром и Мольером. «Кукольники» сидят на чемоданах и вот-вот вслед за Лещовыми и Хлебовыми отправятся за границу, но держит их наивная вера – что не военные, что не за что их тронуть, что актёрство – мирное занятие. Театр – ТХУП в Рабочем дворце – бросить им жаль.

Остальные уехали. Бег… неостановимый исход со своей земли, своей равнины. Уехали. Русского солнца заход и последний пароход до Харбина. Там теперь то ли ягоды брусники, то ли голые кусты, то ли крест чужих базилик прочит в православные кресты. То ли ржание коня, то ли ржавая заря, на покров земли кровя, гонят путников дальше-дальше, в дальний край, не хуля и не хваля и не обещая на чужбине рай.

Разомкнулся хоровод грибовский. Только Огненная Ромашка наша со мною. Я отец, и мне страшно за одиночество дочери. О ком мне ещё пещись и помышлять? Сказать ей: «Когда не будет меня, ищи Христа во всём – в луже, куда облака глядятся, в любой тени, пятне, кляксе, капле, росинке. Христос велик и в малом. В каждой точке есть Христос, Он всюду. В точке – уму то непостижимо и невмещаемо умом! Разве можешь, дочь, ты быть одинока? Держись, доченька, за вольный воздух: крепче его ничего нету – им Христос дышал».

Они уехали, нам же оставаться, коли ехать на чужбину отказались. В дни земного пребывания идти нам по тонкому льду обстоятельств. Нам сохранять свою свободу внутри их революции, которую мы не призывали. А их свобода нам тесна. Нам ждать, когда те скомпрометируют себя настолько, что и глупый, и наивный, и доверчивый, и ведомый отвернутся от них. Нам сохранять бывшее, хорошее, что прежде знали. Нам оставаться и, быть может, гибнуть.

Как зиму люди терпят из милости к лету, так власть эту потерпим из милости к Богу. Иногда мне бывает так жалко родину, что сердце холодеет и сжимается в тисках под нарастающей болью. А родина ищет горячих сердец.

Жест бессмысленности – вешать ключи от дома на гвоздик. Жест безысходности. Жест поражения. Страшно выходить и знать: это навсегда – больше ключи тебе не понадобятся.

А здесь продолжится парфорсная охота, где загнан будет всякий несогласный. «Верхние» и «нижние» когда-то поменяются местами. «Нижние» приживутся наверху, заделаются «верхними». А «верхние» внизу никак не смогут стать своими, «нижними». Одни других как невзлюбили, так будут не любить. А другие про тех так и