Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Национализировали мои счета в банке. Отобрали у меня фабрику. Ну хоть вздутые их налоги платить перестану. И Вишни отнимут. Забрали Ветра и Радость забрали. Сад мой отняли. Что ещё отберут? Покусятся на жизнь, на родину? Только я родину не меньше ихнего любить умею. Русское мне дорого от прабабкиной старообрядческой лестовки до пасхального яичка отца Северина-никонианца.

Целую тебя без концов. Кому, как не тебе, драгоценность моя, знать, что я никогда не имел страха смерти. Ждал её, как праздника, на который приглашён загодя. Ждал встречи с тобой, ранней участницей Званого Вечера. И лишь одно терзание меня изводило, верно ли разделил наследство и справедливо ли роздал собственность? Все ли мои наследники одинаково надёжны? И вот теперь смеюсь над собою: наследство прахом пошло. Чист, гол и свободен. И сам занавешу свои зеркала.

Исчезать не страшно. Человек есть идея Бога. Человек создан из вечного материала, шкурку сбросит, кожа отомрёт, а дыхание останется на Земле и в Вечности.

Люди-подсолнухи, совопросники века сего, вертите головами за Богом-солнцем и не хвастайте своим умением. Человек хвастает другому: вот как я ловок, вот как мне всё удалось. И забывает про условия, чтоб всё сложилось, сошлось и удалось. А за условия отвечает Дух Святой, Царю Небесный – утешитель и жизни податель. И выходит, человек хвастает-то не своим.

Сам я счастлив тем, что видел, как любимая кормила грудью первенца, как набухали её сосцы.

Видел, как сынок на нетвёрдых ножках бежит к морю.

Видел, как дочь-последыш неслась с горы, запуская бумажную птицу. Птица сначала колотилась за ниткой, пикируя носом, а потом вдруг распускала пергаментные крылья и взмывала вверх, гонясь за стаей голубей, облаков, почувствовав неистребимую силу свободы.

Я видел счастье. Я имел драгоценность – женщину, ради которой стоит жить, даже держа её в воспоминаниях.

Жизнь так же неизбежна, как смерть. Может быть, даже более неизбежна.

Живу разобранным на части и тоскую по дому, по малахитовым гардинам кабинета, инкрустированному камину – вдумчивому другу моих одиноких вечеров, по буфетам, ореховому и дубовому, – свидетелям живой радости, по витражным стёклам залы и комнат, по латунным мелочам: резным решёткам, изящным ручкам оконных створок…

Дом – последнее счастье, которое у меня отобрали. Дом ценен мне не обоями в полосочку и зеркалами в рамах, он ценен вместившимися в него мыслями, воспоминаниями, разговорами, счастливым смехом, памятью дыхания спящего ребёнка, шёпотом склонившейся к кроватке матери, молитвами у образов, кошками-мышками и жмурками в столовой.

И сад отобрали. Я там на солнышках ранних сиживал. Сад отобрали, где мне знакома тень каждого дерева. И сердце моё кончилось.

Я в своём доме жил счастливо. Потом ко мне пришли чужие. Они мне сказали: «Вы здесь больше жить не будете. Здесь жить станут другие. Пришла их пора, а вы уходи`те». Сложили мы вещи в узлы и поволокли на тачке в новое наше жилище – в церкву. Позор-то какой мирянину – ой-ёй-ёй – в храме жить и справлять нужду. Храм в портомойню превратили. Возня в храме день и ночь, обустройство, обвыкание.

Дом провожал нас до двери, и оборачиваться на него от ворот – невмоготу, но обернулся. В последний взгляд вместилось всё: фасад с трещинками, медный капельник, горячая хребтина крыши, герань в окне, дочкины глиняные кувшины на подоконнике, кривой берёзовый ствол у крыльца, дуб шумливый, груша-каланча, назади сверкнули стёклышки оранжереи. Плотно прикрыли в доме все окна, форточки, двери. Да что же прикрывать, коли сквозняком безумия по всей стране дует.

Дом мой не сожжён, не разрушен. Дом целёхонек. Дом устоял. Дом мой полон скарба – дитячья юла забыта в кладовой, люлька-качалка на чердаке, дочкины детские книжки и пёрышки, что я ей чинил. Дом мой полон добра. Живи да радуйся. Но не живётся хозяевам в том дому больше. Им велено уходить.

Жизнь дома, двора, сада, семьи разобрали на части. Теперь в дому моём чужие женщины хлопочут. Жить разобранным на части муторно, но самоустранение, забегание вперёд – ещё хуже. Хочу умереть своей смертью, какая мне заготовлена. Пусть берег вечности и невидим, а всё же приближается. И наступит день, что свалит тебя с ног, поборет.

Господи, сохрани в ночи и во дне всю мою семью – детей моих и внуков, зятьёв и свояченицу, – весь мой род, живущий на Земле, о ком знаю и не знаю, соблюди весь мой город, страну – Дом мой. Для Тебя, Господи, мёртвых нет, все живые. Не оставь без Своего спасения, вспоможения и всепрощения кучера моего Гермогена, садовника, доезжачего, сторожа, дворника, подёнщицу, истопника Власа, бабку Калистратовну, Иду, Глебку с Манечкой, повариху нашу, управляющего фабрикою, приказчиков, мужиков моих фабричных, цеховых, доктора Спасова, попа Северина, Алёшку дурковатого, соседей по Яузскому околотку, зеленщика, мясника, часовщика, сапожника-чухонца, что на углу, тёток моих ейских и племянников… Всех их – детей Своих – убереги, Господи. Даруй им радость Твоего присутствия на том и этом свете, радость Твоего приближения.

Когда тебе внизу на земле темно, вверху всё больше расширяются горизонты света. Ещё струится тьма, а свет на подходе. Тайная Теплота творит судьбу твою.

Теперь всё темнее на улице. Всё темнее в городе и по всем Советам. А мне всё светлее на душе, всё радостнее. Уморили мою рыжую Радость. Ветра сгубили. Срубили моё Дерево Счастья. А я радуюсь. Всё ближе конец, и всё светлее. Свет Фаворский освещает путь грешника. Тут мрак и тьма, тут плаха и бойня. А там Свет.

И каждый раз во тьме свет загорается, каждый раз! Помнить бы об этом.

Лететь на веру. Жить на веру.

Без радости нет жизни, без совести и покаяния нет смерти.

Моя радость нарастает. Солнце во мне разрастается. Радость моя оттого, что сумел поверить Зовущему, Ниспровергающему кедры. Для того, что превышает разум, нужна одна лишь вера… где совопросник века сего? Не отрешиться, когда все отрешаются. Не отвернуться, когда все отворачиваются. И знать, почему умираю. Зачем.

Я верен Богу, и я вверен Богу. И несу Ему радость понимания. И солнце Его во мне восстаёт и разрастается. Он сказал им: «Вы от нижних, Я от вышних».

И снежный Бог мой, радужный и мотыльковый, кленовый, пчелиный, метельный, ромашковый, ласточковый и светлячковый, олений Бог мой будет всем во всём. Всем во всём. Тайная Теплота мира.

Кончаются дни земного притяжения, наступает бесконечно долгая