Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

У Агнии Максимовны именины. Опоздал, должно быть, поздравить, но всё же. Знакомец ещё самогону предлагал, гвоздей, пудры и сухой горчицы, но Ртищев за ненадобностью отказался. Тогда тот налил в мелкие глиняные чашечки, из каких пьют обычно китайский чай, коньяку с довоенной выдержкой. «За что же пьём?» И знакомец в ответ, не задумываясь, с толикой удивления в голосе: «А жизнь-то какая…»

На Лаврентьевскую, 12, пришёл в разгар светового дня и в недоумении бродил, как по музею во время смены выставки. На Малом дворе чужие развили бурную деятельность: разобрана горелая конюшня, на открытый воздух вынесена мебель первого этажа, грибовская библиотека грузится на подводу. Дали адрес: Большевистская площадь, дом один. Мимо Большого дома шёл, как бежал, стараясь не увидеть плохого, – будто дома вслед вопиют, будто это он их предал и оставил на незнакомцев. Но и на быстром ходу приметил отсутствие знакомого дворника, в курдонёре дым коромыслом: не поймёшь, съезжают или въезжают. Бритоголовые детишки бегают стайкой.

Дом номер один на площади отыскал, а это храм Введенский. Ртищев стоял, ничего не понимая. Куда дальше? А в храме та же возня, мраморные плиты из подклета таскают в грузовик. Окна в доме священника отворены, идёт собрание, слышен голос докладчика: установление интернационализма есть первоначальная задача всякого трудового элемента.

Едва войдя в полумрак притвора, налетел на Жёлудя и впервые ему обрадовался. Тот в мешковатом пиджаке тащил на выход ворох барахла. Показалось, Жёлудь жутко напуган внезапной встречей, аж поджилки затряслись. Он резко приподнял плечи, словно обмокшая от пота одежда отделилась от тела и остекленела. Так бывает, между телом и сырой тканью промчится зябкий ветерок. Жёлудь будто враз похудел, скукожился внутри футляра, а все его волглые одежды надавили сверху, как осыпающаяся земля в могильной яме. Вышли на свет. Рта не раскрыв, ничего не объясняя, пятился, пятился и на рысях скрылся с церковного двора, роняя тряпьё. Да, Протас Иваныч сильно потерял в облике: на затылке – какая-то мездра заместо волос и толстые складки кожи выше шеи, которые при ходьбе собирались в ракушечную впадину, а потом вдруг раскрывались рыбьими губами, гримасничая. Бывают такие мерзкие типы, что даже в жалком состоянии не вызывают сочувствия.

Отвлёк шофёр грузовика, окликнув из кабины: «Жильцов ищешь, товарищ? Так их кого куда. Не найдёшь». Дрожь в ногах – как предуведомление о страшном: что же с ними со всеми случилось? Исчезли люди, как не бывшие. Но он-то точно знал, что они существовали, вот и коробка марципана в руках – на именины. Ртищев объяснил: ищу девушку, светловолосую, худенькую, на ромашку похожа. Шофёр спрыгнул с подножки, твёрдо ступив на землю, как для серьёзного разговора:

– Разбилась твоя девушка… Дней на пять ты опоздал, угу.

– Не может… Шутите…

– Рази шутю?

– А не путаете?

– Могёт, и путаю.

– А где захоронили? Где все?!

– Почём мне знать… Вот чего от них тут осталося, угу.

И, вытащив из внутреннего кармана носовой платок, достал из него тряпичную зайчиху, благоразумно умолчав о гончарном круге, припрятанном в кабине, и спелёнутом, как младенец, приборе из вишнёвого дерева с резными вензелями. Про прибор, оставленный на хорах, ему сказали, будто тот умеет погоду предсказывать. Шофёр не поверил, конечно, но за красоту и завитушки, выведенные умелым резчиком, взял.

Протянул зайчиху:

– Хотел дочке снестить, вот и подобрал… В смену работаю, как раз ноныче меняют… Дочке хотел. Но раз твоя-то родня… нехай, бери, угу.

Крохотная зайчиха в красном платье и цветастом переднике поверх, обтрёпанная и полинялая, брошенная, утерянная, оказавшаяся в чужих руках, как неопровержимое доказательство слов о смерти своей хозяйки уместилась в ладони Ртищева. У него закружилась голова, сердце захолонуло. Назад попятился.

– Э-э, человек, ты чего, чего…

Шофёр прислонил Ртищева к колесу грузовика.

Как это нелепо и странно, среди солнечной благодати и строительной круговерти внезапно услышать известье о смерти. И мир почему-то не рухнул, не стал сумасшедшим и даже не вздрогнул. И слушал вполуха, как кто-то чужой всё говорил об ушедшей.

Шофёр продолжал тормошить осевшего на землю человека, пока его самого не позвали грузить мрамор надгробных плит из подклета через откинутые борта кузова.

Сидевший отдышался, отошёл. Солнце почернело, как через стёклышко при затмении, и с неба закатилось куда-то ему в сплетение нервов и там застряло. Опустели руки и ноги. Упрямо, как с последней надеждой, поднялся он, пересёк тропинку к дому священника и довольно бесцеремонно прервал оратора, окликнув того в открытое окно. Зайчиха обживалась в кармане ртищевского пиджака.

– Чего тебе, товарищ? – спросил кучерявый лектор с вдохновенным лицом, высунув голову наружу. – Какие люди? Почём я знаю… Слушайте, не срывайте лекцию о благе граждан советской республики.

Не добившись ясности, поплёлся обратно на Лаврентьевскую с Введенской горы, где прежде на склоне у церкви ласточек бумажных запускали. В доме номер двенадцать всё грибовское, всё о них нестерпимо напоминает – тянуло туда. Надо там кого-то прижать и потребовать сведения о бывших жильцах. На лице – спокойный ужас, в ушах – гудящий тон: «Дней на пять опоздал, дней на пять, угу-угу…»

Считается, желать людям в их именины любви и радости – банально. Но что составляет счастье человека, счастье, за которым все гонятся? Не те ли самые банальности, простые чувства, проще некуда? Он всю дорогу в Яузскую слободу подбирал слова поздравления, представлял, как подарит коробочку сладостей – мелочь, невозможно редкую в теперешние дни. А дарить-то некому.

Когда, спускаясь к Яузе, проходил мимо бывшего Народного театра, его окликнули из окон второго этажа. Через минуту в дверях служебного входа показался взволнованный Бушин.

– Ртищев, дорогой, мне вас сам Господь послал! У меня премьерный спектакль, показы… А жена – в городской больнице… На Соколиной Горе. А тут похороны… И ещё ступор… Выводить её надо… А ведь премьерные спектакли через день… И жена с желтухой в инфекционной… На Соколиной Горе. А вы-то куда запропали?.. Сам Господь мне вас послал…

Ртищев с убитым видом слушал и не противился, что его чуть не кружат, радостно обнимая. Он ждал – вот сейчас всё разъяснится, вот сейчас скажут: она жива. На слове «похороны» объявившаяся надежда рухнула, и снова больно ёкнуло в солнечном сплетении.

– Идёмте, идёмте же за мной!..

– Я не хожу на премьеры.

Бушин потащил Ртищева за руку через чёрный ход театра. Быть кому-то нужным сейчас – во спасение, потому как некуда дальше идти, разве что до Ноевых дач добраться, нет ли там телеграммы от матери. Но потом?..

– В больницу ничего не принимают, их там питают по-своему…