Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

хозяина дома в кресле спиной к камину, лицом к трёхстворчатому складню окна. Перед ним стояла початая бутылка пива «Калинкинъ». Влас расхохотался над гримасами, исказившими лица пришедших. Одет в новенький пиджак, из-под какого алела шёлковая рубаха. Манечка отметила сочетание чернявости и алой материи и уставилась на его дамские губы. «По губам иногда понимаешь всего человека», – так барышня говорила, серденько. Но сейчас ничего не понималось, не разумелось.

– Садитися!

Двое послушно присели с другого торца стола. Манечка ладонью ощупала рубиновый бархат скатерти с золотой прошвой над бахромою: скатерть будто прикипела к столешнице. И снять её, что кожу со стола содрать.

– Фу-ты ну-ты… Чего пугаешь? У Маньки дозволение имеется. С печатью.

– Ох, чертяка, Власка, пригвоздил аж…

– Ну чё галдите, чучелы?! Э-э, поди, селезёнки у вас скисли? Не боись. Нонеча наша жисть пришла. Слухайте. Агнию-то я оприходовал, да, было дело. А Максима добил, добью то исть. Низы теперь наверх жить пойдут, а верха в подвал спустим.

– Чё ты несёшь про хозяйку? – Мане хотелось подробностей, распирало любопытство.

– Нету больше хозяев. Хозяев нету, дурачьё!

Влас громко глотнул пива, выскочил из-за стола и пустился вприсядку, посвистывая и повторяя: «Нетути, нетути, нетути их». Маня закрутила головой по сторонам, и ей показалось вдруг, что все оброненные и забытые вещи – сервиз, фарфоровые статуэтки, накрахмаленные трубочкой салфетки с вензелями, жирандоль с хрустальными подвесками – заплясали в хороводе с идущим вприсядку истопником. Влас запыхался, выдохся и заорал:

– Делайте, чё хотите! Чё хотите! Наше всё!

И Манечка, утянутая наверх неведомой тягучей силой, взбежала на второй этаж, с которого только что спустилась. Глебка втягивал в себя носик заварочного чайника. Жидкости в чайнике не оказалось, заварка высохла и противными шершавыми крупинками прилипла к языку. Он сплюнул на пол и бросился ошалело шарить по полкам, выгребая из буфетного нутра остатки приборов и посуды. Влас окинул парнишку презрительным взглядом: «Лакей есть лакей», – и неторопливо прошёл в хозяйский кабинет, где уселся за письменный стол, положив руки на сукно столешницы ладонями вниз, и уставился в жерло камина напротив.

– Славно! Любо!

Карточке в рамке на каминной полке выставил фигу.

– Что, «тятенька», съел? «Нижние» тя сожрали то исть.

Сукно столешницы горело жаром азарта под ладонями Власа. В кабинет пугливо заглянул Глебка. Нагрудные карманы его курточки оттопырились и раздулись до размеров сисек кормилицы.

– Фу, леший, напугал… Думаю, с кем там Власка… А ты сам с собой…

Влас двинул в хозяйскую спальню, Глеб за ним. Стали бегло рыскать по шкафам, шарить по полкам этажерки и прикроватной тумбы, ящикам комода. Проверяли карманы, искали деньги – «катеньки», «коленьки», «сашки». Нашли только «думские» в тысячу номиналом: Влас – везунчик. Вывернутые наружу карманы висели полыми грушами, теряя запах гревшихся в них прежде рук.

После в том же полубеге истопник и лакей влетели в хозяйскую ванную. Глебка, наткнувшись, загремел вёдрами для обливания. Влас, не запирая за собой двери, стоя победно отливал в хозяйский толчок.

А Манечка наверху, пробежав глазами по отворённым в коридор дверям гостевых комнат, будуара, кабинета, гардеробной, степенно зашла в хозяйкину спальню, где только с четверть часа назад собирала вещи по приказу, а теперь с визгом бросилась на кровать в сапожках и верхних юбках. Запрыгала на перине, засучила ногами в воздухе и покатывалась со смеху от мысли, что прежде ей, тысячу раз застилавшей бельё, не приходило в голову понежиться в пушистой кровати. Пахло пылью. «Трельяж протереть и люстру, – думалось Манечке. – Да не надо теперича ничего протирать…»

И едва разыгралась, корча рожи в трюмо, куда ещё надысь гляделась хозяйка, как услышала снизу голоса. Её кликали обратно. Досада – недолго в «верхних» побыть дали. Помчалась в комнату Макрины к шифоньеру, запиравшемуся на ключ, а ключ всегда при экономке. Шифоньер тот, трёхстворчатый, с зеркалом в полный рост в срединной части, с купидонами по навершию, оставался давней Манечкиной мечтою. Несносимого добра, припасаемого впрок, у старой девы, верно, завались. Но экономка никого до гардероба не допускала, словно хранила там и приданное, и погребальное. Пахнуло анисом, сухим листом герани и залежалым исподним.

Спускаясь, Маня услыхала чужой голос. Говорил человек с усталыми плечами, обращаясь, кажется, к ней:

– И дисциплина, товарищи… Что тут за арабески?

Маня замедлила шаг на последних ступенях. У входа в зал на неё, обвешанную тряпьём, словно театральная вешалка в аншлаг, глядели трое мужчин, не понимая, как тряпичный шар может ещё и двигаться.

Чужой повернулся к Власу:

– Товарищ, чего не идёшь в ограде убираться? Вызвался же. И в конюшне выгребать надо. Разберём головёшки, разместим там цех валяльный для красных инвалидов. Дисциплина и сознательность есть наша библия!

Влас вытянулся, поджались и Маня с Глебом.

– Да я не по той части… я по механической то исть.

– Я тоже не по той. Прежде акробатом в цирке Бужанинова служил, мастер банолло.

Мужчина допил пиво из горла и пустую бутылку аккуратно поставил на пол у каминной стойки.

– Не видали?

– Не-а. Я тута служил… скока лет истопником. Тута мой дом, нагорбатилси в подвале ихнем, начумазилси.

– Нынче время чистое, очищаемся от грязи старой жизни. И ты очистишься, товарищ, да капо, вуаля. Дом, конечно, твой и мой, и вон их, они тоже здесь служили, я справку ихнюю проверял. Проверял, товарищи?

– Проверял.

– Какой день не сплю, на одном кураже держусь. По всему Яузскому кварталу идём от двора ко двору, авгиевы конюшни чистим. И вы, товарищи, заканчивайте, вот-вот городская Комиссия по разгрузке придёт. Парфорсная езда начнётся тут. Ты, товарищ истопник, аллюр-вперёд за мной, откол от масс – вредоносное дело.

Когда пришла городская комиссия, грибовский дом выглядел потрясённым. В столовой огромный овальный стол по-прежнему кружил вместе с двенадцатью стульями, только обнажённый и озябший, без бархатной скатерти. В зеркалах зального камина отражались окна без штор. Лампочки горели вполнакала – перебои тока; люстры кое-где отсутствовали. Пустовали полки буфетов, бельевых шкафов и птичьи клетки. В уцелевшей спальной люстре второго этажа целился стрелою запылённый золотой амурчик, устало разъезжающий в колеснице. Ковры заглушали высоким ворсом шаги сапог и литых бот. Сперва бурно возмущаясь зажиточной буржуйской жизнью дармоедов и кровопийц, комиссия, обойдя весь дом, примолкла. Каждый из проверяющих погрузился в свои мысли, но узнай, они удивились бы: те мысли сходились в одну, как бой дворцовых часов в унисон по анфиладе. Каждому из них, «человеку-комиссии», хотелось жить в таком доме, продуманном, удобном для житья, воздушно-просторном, уютном, в крепком семейном доме.

Вся Комиссия по разгрузке со списками мебели и картин в руках застыла у трёхстворчатого окна