Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Делегаты, удовлетворённые тем, что не встретили сопротивления у буржуев, с облегчением, шумно переговариваясь и обсуждая, что тут разместить, спустились вниз и вышли во двор через Малое крыльцо, не отыскав парадного входа. Глебка, заперев одни и не проверив другие двери, помчался наверх к своим. Наверху тихо. «Верхние» и «нижние» продолжили завтрак вместе.

Явившиеся через два с половиной часа двое из утренних делегатов обнаружили, что хозяева по-прежнему в доме, сборы не идут, комнаты не освобождены, и никто не торопится, словно странные люди не восприняли всерьёз постановления: да ну, куда уходить, в какие два часа, ну не может быть такой живодёрщины. Беда навалилась так буднично, так обыкновенно, что масштаб бедствия не воспринимался всерьёз.

Тут делегаты домового комитета обозлились. Заботила не ответственность перед руководством, не задача заселения в дом новой организации, а личное чувство обиды: они же власть. Один – в прошлом пальтовщик при трактире на Ионинской улице возле Немецкого кладбища, другой – недавно из окопов, денщик офицера, демобилизованного с фронта, а нынче они – человеки при мандате. И их кто-то не воспринимает должным образом, думают, с ними шутки шуткуют? Грибовым строго вручили ордер на срочное заселение в дом номер один на Большевистской площади. Пригрозили: и там места может не хватить, кабы не остаться под открытым небом.

Что есть дом номер один на Большевистской площади, Грибовым неизвестно. Посоветовавшись вшестером, стали собираться, благо те двое снова ушли – дел у товарищей невпроворот. Глебку спешно отправил Максим Андреевич к отцам в Преображенский монастырь, пущай присылают подводу за иконами. А как упредит отцов, подводу не ждать, бежать обратно, тут помощь нужна. Огонёк, Макрина Фелицатовна и Тася молча собирали пожитки по своим комнатам. Манечка, громко причитая, крестясь, всхлипывая, бранясь, носилась по всему дому: помогая каждому, складывая вещи внизу на лестничной площадке. Максим Андреевич, вытащив бумаги из письменного стола, проверив сейф, пробежавшись взглядом по корешкам книг за стеклом, сошёл с малого крыльца на хоздвор. В каретном сарае отыскал двухколёсную деревянную тачку и подкатил её к крыльцу привратницкой. Кухонные припасы из подвала таскали наверх вдвоём – Грибов и повариха. Прибежавший из монастыря Глебка, возбуждённый бегом, происходящими изменениями, понятливым волнением монастырских отцов, принимал кули и мешочки из кухонного цоколя, складывая тут же, у Малой лестницы. Макрина, собравшись, сидела за пишмашинкой в приёмной, положив ладони на холодные клавиши, играя пальцами, словно на рояле. Мелодия выходила нечистая.

Когда наспех вспомненное и сочтённое важным загрузилось в тачку, кто-то сказал: «Посидим на дорожку?» И сели. Пятеро домочадцев Малого дома уселись на нижних ступенях парадной лестницы под панно с парусниками. А свояченица хозяина опустилась в каминное кресло. Взгляд её отошёл от лестничного зеркала во всю стену и упёрся в торец буфета, полного фарфоровых сервизов, блюд, вазочек, тарелок и чайников – их все не вывезти. Оцепенела: больше она не станет тут вести хозяйство и пенять племяннице на манеру пить из носика заварочного чайника. Даже слова «кошмар» и «ужас» встали поперёк сухой глотки, закашлялась и всплакнула. Кроме Макрины, никто не плакал. Манечка суетливо ошаривала лица других: нюниться ей или выдержать.

Огонёк задумчиво, как сама с собою, проговорила:

– Вчера спроси меня, а какие у вас обои в зале? И не ответила бы.

Макрина Фелицатовна разрыдалась.

– Тётечка, миленькая, не надо, ну не надо… Мы ещё вернёмся. Вот выяснится недоразумение, и вернёмся.

Огонёк обнимала тётку за вздрагивающие плечи. Её саму неудержимо тянуло расплакаться. Но при папке плакать невозможно, отцовы глаза как бы говорят: «Чужих страхов не бойся, свой страх не расти».

Посидев, разделились: женщины вчетвером покатили тачку со скарбом по адресу, указанному в ордере; мужчины укрылись в кабинете первого этажа.

Вот-вот ожидались чужие.

Человек с усталыми плечами входил в городскую Комиссию по разгрузке Москвы. Ему требовалось для начала найти в Яузском околотке подходящие помещения под районный Клуб работников комхозяйства, под Дом отдыха рабочих союза коммунальников, под Дом коммунистического воспитания и под училище Промысловой кооперации. Остальной список размещаемых контор должны спустить сверху позже.

После выхода декрета Совета Народных Комиссаров «О Комиссии по разгрузке города Москвы» ответственному представителю поручалось дать предложения по выселению на своём участке организаций, предприятий и граждан за черту города для размещения на месте выбывших центральных учреждений власти Советов. Нужно проводить планомерную работу по обследованию кварталов и отыскивать здания, где возможно урегулировать концентрированное расселение нескольких ведомств на одной площади. Представители Комиссии по разгрузке должны разработать планы по переводу и размещению центральных учреждений в освобождённые площади на местах. В случае возникновения споров или протестов жалобы передавать на рассмотрение в Президиум Московского Совета по вопросам отвода помещений органам власти. Ответственный человек поначалу воодушевился важным заданием, но, занимаясь ежедневно рутинной работой по поиску подходящих мест, привлечению добровольных помощников, выселению граждан, выслушиванием упрёков, мольбы, слёз, проклятий и прочего цирка, знатно подустал, в чём не хотел признаваться. Корил себя за несознательность, за недостаточную партийную дисциплину, установил себе сон четыре часа в день и еженедельно сдавал сводки по выбывшим и прибывшим на своём участке в Моссовет. Яузская слободка отчаянно сопротивлялась и никак не хотела высвобождаться, а плечи его всё опускались и опускались под весом каждого выселенного дома.

Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы по адресу Большевистская площадь, дом номер один, упиралась восьмериком в четверик, а четверик её надёжно врастал в землю – не снести стихиям, людям, никому – казалось, навечно тут. Только вот службы в ней затихли да огни лампад остыли.

Притвор поделили мелкие лавочники с семействами, на «розе ветров» разместилась родня зеленщика и мясника. В приделе святого Иоанна Воина домком расселил прежде незнакомых между собою жителей Яузского квартала. Макрине Фелицатовне на слоновьих ногах и Тасе-Козочке приходилось по боковому внутреннему входу подниматься узкой винтовой лестницей на хоры. Макрина пыхтела и жаловалась: «Вот взберусь и однажды не сойду оттуда». Там же через открытую площадку с балясинами заборчика притулились Огонёк и Манечка; две справа на хорах, две слева. Грибов с Глебом жили на втором ярусе колокольни. На третий ярус вела приставная лестница, там открывался люк. Грибов подпирал люк головою и выбирался на самую верхотуру – гулять. Жёлудь занял алтарь, и теперь оттуда разносилось гулким эхом через окошки-слухи нестеснительное зевание: а-а-а-а-ха-х-ах-х. Всё бурбонство с него слетело, в глазах появились пугливые бесенята.

Подвал занять не смогли, там близко подходили подпочвенные воды, и сырость стояла, и плесень цвела. Попа не было. Вот тебе и церковь без попа, – то, чего всегда хотелось, что привычно Грибовым. Но поп, местный