Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

не в парках, как раньше, а на мостовых. И не вальсовой, а маршевой. По улицам больше не фланируют, а маршируют. Всюду торжественность за счёт обилия красного цвета. Громкого много, с улиц ушла благородная тишина. Всюду зычные крики, бравые речовки, скандирование, брехня, песни, гармоники наяривают, словно их меха раздуты веселящим газом, как у заезжего факира на базаре. На Ходынке запускают дирижабль и воздушные шары – толпы зевак. По Сокольническому полю до Матросской слободы шагает туда-сюда отряд юкскаутов и гёрлскаутов, обыкновенных мальчишек и девчонок, но теперь идущих строем и с красными повязками на руке. Общий подъём духа, несмотря на разруху транспорта и производства. И да, юбки пропали, как-то разом пропали юбки. Бабы сменили платья на штаны. А дамы по домам прячутся.

И митинги, митинги. В городе много воздуха, слепящего солнца, света, зрелой листвы, высокого звука. И среди того природного благоденствия невиданные кощунства над мирным человеком.

Испытатели донельзя расширили мир, а мы оказались на его обочине. Надо признать, мы им проигрываем. Проиграли. Оглядываемся, недоумеваем, рассуждаем. И возмущаемся. Да, возмущаемся, но как? По-интеллигентски. Спрашивая: «Господа, разве так можно?» Риторическое раздумье «разве так можно» и позиция «ни войны, ни мира» дело и губят. Пока мы удивляемся окровавлению страны, они заключают кабальный для отечества договор. Не мир похабный, а похабный их Брестский договор. По нему потеряли вёрсты и вёрсты. Потеряли дома и хозяйства людей. Потеряли самих людей. Мы капитулировали. Зато испытатели удержали свою власть.

И в самом народе нашем есть такое недоразумение: свою же подпалить вырубку или сжатое поле, под пары оставленное. Палить страшно, а убирать корчевье или солому лениво. И вот находится смельчак дурее других, запалит. Сухое дружно вспыхнет, уберёт неубранное да дальше пойдёт: на дом того дурачка-смельчака, на дом соседа его. И так пока всё село не выгорит. Сдаётся мне, чья-то душа просила того пожара, и вот он вспыхнул. Сойдут на землю иные времена, а мы останемся такими же – люди, по-прежнему люди.

Господу говорю: «благодарю Тебя, Господь, за всё, что происходит в жизни моей». А происходит всё нужное и хорошее, помимо плохого. Я научился любить Твоё серое, холодное, мучнистое небо, студёные ветра, промозглый холод и принимать всякий день горя.

Благодарю, что открыл человеку небо, а мог бы ведь и не открыть.

Господи, дай силы перенести все дожди Твои! И задаюсь я вопросом, а коли бы совсем нехорошее со мной происходило, с семьёю моею, с близкими, стал бы я так-то благодарить Тебя?..

Наступили сложные времена для правды. Пришла беда больше войны, больше революции, больше раскола. Беда в победе князя мира сего над человеком.

Это вам не земельный спор, чьи Курилы.

Это степень крушения мира.

Это вселенская война.

Это тень поражения Бога.

12. Введение во храм

Распад, расставание, раскол, разлука составляли общую атмосферу августа 1918 года. Но для Грибовых в том общем распаде не слышалось своё маленькое личное непоправимое несчастье. Они не воинствовали, не возмущались, старались мириться с выпавшими испытаниями, учились привыкать, обживаться в том окружающем хаосе, что назвали их новой родиной. Казалось, в стенах крепкого дома – их грибницы – и семья выстоит, они всё перенесут, переждут, переживут.

После встречи Лещова общим кругом не собирались. Когда вызволился и объявился Ртищев, все ездили друг к другу и передавали открывшиеся поражающие – разве такое возможно? – обстоятельства заточения в Красных казармах. «Барабанщики» заходили к Максим Андреичу, «законники» заезжали к «кукольникам», те, узнав, спешили удостовериться у «наследников» о злоключениях их секретаря. Ужасы лефортовского позора всех обескуражили и провели окончательную черту под допустимым и недозволенным, под терпимым и невыносимым.

Когда же в дома на бывшей Лаврентьевской зачастил яузский домовой комитет с представителями городской Комиссии по разгрузке, жители, передавая из семьи в семью тревожное известие, говорили: «Что-то да будет…» Так и вышло.

Грозовым вечером после душного дня Грибовы ещё не знали, что это последняя их ночь в доме, и не вели апокалипсических разговоров. Кажется, обсуждали тогда свежую байку, принесённый Манечкой из города горький анекдот про разграбленный лабаз. Вечером не было поклонения дому, малахитовому шёлку гардин, рубиновому бархату скатерти, синеве и бирюзе ваз, ангелу в колеснице под потолком, кабинетному яшмовому прибору, статуэткам-эгломизе. Вечером шли разговоры о подступающих именинах Огонька, о запропавшем дней десять как Олеге Львовиче, которого тоже надо бы пригласить праздновать. Всё вполне обыденно, и ничто не предвещало переломного утра.

Вдумчиво и заранее собраться Грибовым не дали. Вечером они ещё не знали, что утром к ним придут. Войдут без стука, тихо, буднично. Двери окажутся не на запоре. Ни сторожа, ни дворника, и некому предупредить.

Утренние посетители – четверо мужчин и женщина – походили некоторое время внизу, озираясь и изумляясь, не встретив никого из хозяев или прислуги. Разбрелись по комнатам, не сообразив, как тут всё устроено, но попеременно встречая друг друга то в одних, то в других дверях и ребячески забавляясь. Вместе постояли над пишмашинкой, женщина даже бегло прошлась по клавишам, и на вставленном в каретку листке появились слова «Родина. Революция. Реквизировать». Здесь буква «р» не западала, как на её печатном агрегате.

Чужих заметила Манечка. Она неслась с подносом утреннего какао из кухни наверх, где теперь все усаживались за стол в будуаре Агнии – в большом зале неуютно, сыро. Манечка почти налетела на мужчину с усталыми плечами. Мужчина стоял на первой ступени большой лестницы, задрав голову к гобеленовому панно с парусниками, отражаясь в настенном зеркале.

Четверо и женщина поднялись вслед за горничной, у которой дрожал в руках поднос с кофейником и чашками. В пришедших ничего воинственного, ничего угрожающего: не при маузерах, не в бескозырках, не солдаты, не матросы. Люди из очереди, прохожие с улицы. Один, подпоясанный поверх полувоенного френча ремнём с матового блеска бляхой, молодой и улыбчивый, постучал в дверной косяк. «Гости» вежливо поздоровались с сидящими за столом домочадцами. Человек с усталыми плечами, видимо, старший в делегации, не спеша вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок с отпечатанными требованиями постановления Моссовета об изъятии дома из частной собственности.

По бумаге дом на Лаврентьевской, 12, отходил городу, и требовалось его освободить в два часа. Увидав лица так и не позавтракавших хозяев, кажется, пригвожденных к стульям бумагой, отпечатанной с западанием буквы «Р», главной сейчас буквы, парень, подпоясанный ремнём с бляхой, обратившись к своим, добродушно предложил: «Может, до завтрева им?» Четверо переглянулись и взглядами постановили: никаких поблажек эксплуататорам. Пусть идут работать на фабрику «Освобождённый