Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

хозяйского кабинета. И под буханье громадного молота заворожённо глядела, как напротив, через улицу, вырастала стена с зубчатыми башенками четырёхэтажной высоты, с арочным входом портала, с высоченными чугунными лестницами с торца. Вырастала махина новой рабочей жизни, производственной мощи, разговаривающей с людьми языком подъёмного крана и гидравлического пресса, своею многотонной силой сдавливающего, как всякую старую, отжившую вещь в переработке, чью-то прошлую жизнь.

Манечка робко спросила в спины Комиссии:

– Канарейков покормить можно?

– Советская власть покормит.

– Не сдохнут?

Спины не ответили. Глебка зашептал, утягивая Маню за руку:

– Не сдохнут, я их выпустил.

По адресу Большевистская площадь, дом один, Маню и Глеба не дождались. На продуваемой ветрами колокольне на плечо озябшего седого старика уселась крохотная канареечка. Зазвенела радостью. Кабы наблюдающий не отвлёкся на пичугу, то мог бы увидеть, как девушка и парень с увесистыми баулами и корзинами, связанными бечевой, перекинутой через плечо, застопорились на углу. А мужик, у которого под мышкой одной руки торчал здоровенный скрученный свёрток с бахромой, а другую руку оттягивал деревянный чехол швейной машинки, взял правее бравой походкой сошедшего на берег матроса. Двое шагнули за ним, не сворачивая влево на улицу, ведущую вверх к бывшей церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Вокруг смуглой шейки девушки, переплетаясь с нитью скромного янтаря, вились две долгие нити ожерелья чёрного и белого жемчуга. Троица, сгибаясь под тяжестью позвякивающей и постукивающей ноши, направилась к мосту и вскоре скрылась из виду.

Дневник отлучившегося

Август. Живём на севере, а думаем, что на юге. Поминутно требуем солнца. У нас словно еретическая зима 1653-го. Новый раскол на дворе. Новая стужа.

Снилась собака-покойница. Подошла к краю кровати, морду на постель положила и говорит мне… Как вскочил я, спрашиваю: «Кто здесь? Пенелопа, ты ли?» Но никого… ни голоса, ни лая. И снова сон сморил.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Рваный сон. Как же стыдно жить…

Дом – ещё одно счастье, какое у меня отобрали. Дом мой стоит без солнца. Раньше «к себе» – это в кабинет, теперь «к себе» – это на колокольню.

Всякий русский – а только ли русский? – отовсюду, из большого путешествия, дальнего пути, долгой разлуки стремится вернуться в свой дом. Разжечь очаг, камин, усесться в любимое кресло и благословить Господа, что привёл домой. Всякий ли благодарит за милосердие? Но всякий стремится спать в своём дому: в своей постели сон крепок.

Есть такое счастье у человека – быть дома. Перекрестить домашних за столом: «Господи, дай эту пищу во благо». Слышать бой часов в спальне, весёлый говорок родных за стеною. И видеть парок над кружкою, вьющийся, исчезающий в воздухе комнаты, пока ты благодаришь за него. Пар пару рознь. Благословен и жизнетворен парок над походной посудиной путника, растопившего снег в экспедиции на Полюс. Мирен и приятен парок над стаканом в подстаканнике с чаем, покачивающимся в такт стуку поездных колёс. А лучше того мирного пара над кружкой в твоей комнате твоего дома нету на свете.

Огонёк серчает, что в переживаниях о нынешнем жизнеустройстве страны я вконец расшатаю себе здоровье. Обещал об отчизне не думать, сдержал слово на полдня. Вот над чем размышляю: за какие великие дела взялись новые вожди! Дела перекройки мира, пересмотра человеческих судеб, законов, вековых традиций, смены основ. Хватит ли у них внутренней чистоплотности не замараться в переделке, не умалиться, не опозорить свою идею? Очень сомневаюсь, ежедневно наблюдая происходящее.

Углы. Ямы. Возня. Иная жизнь.

Мы оказались в ситуации, когда повлиять на происходящее не в силах. Не в силах склеить новый раскол. Не в силах остановить войну. Не в силах отменить революцию. Не в силах спасти арестованных и пленённых за несовпадение в понимании красного мира. На смену жестокому надзору царской охранки пришёл надзор ещё более жёсткий, давящий, как орудие для установления господства мирового пролетариата. Что остаётся? Остаётся – неотменяемый стыд за беспомощность.

Углы. Ямы. Возня. Стыдно жить…

Часто говорят: каждый судит со своей колокольни. Живо представил себе, сидят спорщики по колокольням. Сидеть на острие верхотуры ох как неудобно. А сидим и суждения выносим. И никто не сойдёт вниз первым, чтоб другому руку подать.

Днём оглядываю округу – кипит жизнь. Временами музыка долетает, народ большой и малый внизу марширует – весело им, кран стрелу разворачивает, сады спиливают, колонка воду льёт на мостовую – не опустили рычаг хозяева новые. Кипит жизнь, веселятся люди. Всё хорошо. Но как голову задеру выше их веселья, так вижу колокол безъязыкий. Верёвку обрезали, язык оборвали. Что есть колокольный звон – голос Бога, голос к Богу. Онемели. Немтырями сделались. И ладно бы измыватели новое выстраивать взялись и на том успокоились. Но они остервенело разрушают прошлую жизнь.

Шестицилиндровый «Loreley» Евлампии конфискован на нужды Реввоенсовета. Илью с Евлампией приютила рябиновская родня во Вспольном переулке, тот домишко пока за ними. Большой дом с его флигелем, курдонёром, фонтаном, картинной галереей, бильярдной, зимним садом и всем-всем наполнением реквизирован в пользу трудового народа. Что же, бывает, случается. У некоторых вон жизни конфисковывают и реквизируют.

Вывезти кое-что из припасённого на чёрный день мне так и не удалось. Намеренно при переезде оставил лакея при себе, чтобы помог вскрыть тайник в леднике, а женщин отпустил. Но оказалось, нас обнесли раньше. Когда проникли с Глебом вглубь по почти вертикальной лестнице, при свете керосинки обнаружили тайник уже вскрытым, пустым. Видно, Бог попускает кражу, чтобы уж совсем облегчить мои руки.

Подумает кто, будто дом меня здесь держал. А мне, куда бы ни ехал, всюду укол в сердце. Душа созрела для исчезновения, для перехода. Жду отправного свистка – Оттуда. Всюду на земле мне тесно, и нет ни одного адреса, куда тянет. Уже на полдороге к тебе, драгоценность моя, между небом и землёй на колокольне. Отобранное – дом, сад, оранжереи, город, страна, родина – не перестало быть моим, просто выморочное теперь. Родина обернулась Республикой.

Спустя столько времени открылось нам про Пенелопу. Свела её со двора Маня по наущению Власа. Он за то чёрное дело адрес Иды ей дал, чтоб про тайну рождения Глеба вызнать. Маня и расплатилась за Власово «добро» нашей собакой. Вот когда узнаётся, вот когда. Влас, Маня, Глеб – всё это дети моего дома, но не моей грибницы. Если будет мне сносно, отыщу яму, куда Пенелопу без шкуры закопали. И сам я теперь без шкуры. Да… собаки любят нас больше, чем мы того заслуживаем.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Возня. Как же стыдно жить… Углы. Ямы. Пакостно.

А Жёлудь –