Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

стояла в сомнении. Агния внимательно слушала споривших. И вдруг далеко за их спинами раздался крик: «Матросы!» Толпа раздалась в стороны и быстро поредела, но не иссякла. Некоторые женщины остались на местах. Офицеры побежали по мостовой и юркнули в переулки. А по набережной к мосту через Яузу действительно поспешал отряд матросов с трепещущими на речном ветру лентами бескозырок.

– Оцепление, господа!

Ещё часть людей вышла из хвостов.

Матросы прибавили шагу.

Евлампия к казармам не ездила. Она телефонировала из Большого дома по разным инстанциям и значительным знакомым, обладавшим прежде влиянием. Но ничего не прояснялось, лишь нагнетались противоречивые слухи о судьбе офицеров. Некоторые знакомые прямо отказывались помогать и удивлялись такому деятельному участию в бывшем секретаре. Некоторые просто не поднимали трубку. Лампа вычёркивала их из списка после третьей попытки. Вычеркнутых становилось с каждым днём больше. Ей не хотелось думать, что их вычеркнули из жизни города или вообще из жизни.

Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок на похороны кузена из своей дальней родни по ветви купцов-ткачей. У кузена Грибова отобрали фабричку кашемировых шалей, плюшевых и мериносовых платков. Самого его, преклонных лет гражданина, отправили на принудительные работы – чистить после торгового дня Калитниковский рынок, склизкие дощатые полы и прилавки. До того старик был истерзан ползаньем на четвереньках, что по возвращении домой его хватил удар и за два часа он отошёл ко Господу. А в комнату покойного немедля заселился носильщик с Виндавского вокзала, потеснив семью старика-ткача – наикоммунистичнейшие отношения.

Случай этот сильно огорчил Максима Андреевича, он помнил, как бабка кузена – Авдотья Грибова, вдова с тремя детьми – поднимала ту ткацкую фабричку в одиночку после смерти мужа. Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок с газетным свёртком под мышкой, своим взносом в родовую грибницу – год голодный и поминок не собрать.

В воскресенье, наконец, все собрались дома за обедом, разве что позже обычного, почти под вечер. У Агнии сегодня свободный день, утром она ездила к Красным казармам, днём созванивалась с Евлампией, Илюша обращался с запросом в Моссовет – ни-че-го. За обедом мрачный Грибов немного разговорился про похороны и панихиду, про место на Преображенском погосте, недалеко от усаженной молоденькими ёлочками могилы Агнии-старшей. Выслушал дочкины волнения – пропали из газет объявления о регистрации офицеров. Но тоже не знал, к чему отнести, – хороший ли то знак или дурной. Досидев до начала пустого разговора Таси-Козочки с Макриной Фелицатовной, раскланялся и прошёл к себе в кабинет.

В столовой мягко горели бра, по двум концам стола холодели потушенные керосиновые лампы, в любой момент готовые вспыхнуть на замену гаснущим от то и дело скачущего напряжения люстрам. Доедали рыбный пирог, допивали чай с грушевой пастилою. Белая крахмальная скатерть без единой складки и пятнышка, привычный фарфоровый сервиз из орехового буфета, любимое яблочное варенье с корицей. Макрина Фелицатовна может гордиться соблюдением столового этикета: ей пока удаётся удерживать дом по-прежнему, хотя ощущается скудность блюд – гуляш вон из костей, да и чувствуется подспудное сопротивление прислуги.

Пока тётка делает замечания горничной, раскладывающей приборы в ящике буфета, Тася с Агнией секретничают.

– Да разве так бывает?.. Ты же прошлым годом обзывала его Вещим Портфелем!

– Откуда это взялось во мне, не знаю…

– Ты смеялась над его калошами.

– Он не носит калош. Это шутка.

– Что же тогда ты вдруг поняла?..

– Дурацкое слово – «вдруг». И почему, Тасенька, чтобы понять, как дорого тебе чьё-то сердце, надо почти потерять его? Милый, милый Олег Львович – очень дорогой мне человек.

– И что же, завтра снова едешь?

– Еду.

– Тюремная невеста.

Агния пропустила колкость.

– Еду, но не завтра. В понедельник доктора к операциям готовятся и мне предложили присутствовать. Я, может быть, на хирургию поступать буду, Тася.

– Счастливая ты. У меня вот нет мечты. Ты помнишь смешную историю с пряжей?

– Когда ты запуталась в нитках?

– Да, вязала часа два, и клубок опутал мои ноги, а я никак после не могла перешагнуть.

– Прежде ты весело о том рассказывала…

– Так вот сейчас я снова стреножена. Я – между старой и новой жизнью. И не в одну не смогу вступить. И я ничего не жду, никого. Постучи сейчас кто в мою дверь…

Раздался настойчивый стук в окно привратницкой, глухо долетевший до столовой. Горничная вздрогнула и обронила нож.

– Кто это? – почему-то прошептала Тася. – Обыск?

– Ужас, ужас, кошмар, – запричитала Макрина Фелицатовна.

– Должно быть, кухарка забыла чего, – предположила, себе не веря и сама опасаясь обыска, Агния.

Из привратницкой вопросительно заглянул в зал Глеб. На него встревоженно смотрели четыре женщины у стола. Агния кивнула. Глебка пошёл отворять. Горничная, осторожно любопытствуя, выглянула из столовой и увидела, как у стеклянных входных дверей молча обнимаются двое. Глеб порозовел всею своей белобрысой физиономией, вошедший смял его под свой рост, выронив портплед на пол.

Манечка, крадучись, вернулась к зальному буфету и в ответ вопрошающим взглядам прошипела:

– Нож… мужик…

– Да кто же?!

– С-с-секлетарь.

Огонёк едва поднялась со своего места сбоку от отцова кресла и не успела шагнуть ни шагу, как в проёме двери показалась фигура офицера, коротко стриженного, без фуражки. Он чётким шагом прошёл в столовую, обогнул стол и, близко склонившись, поцеловал Агнии руку. Почтительно кивнул Макрине Фелицатовне и Тасе Голофтеевой, сидевшим напротив. Его стремительная походка, тугая кожаная портупея поверх мундира смягчили впечатление помятости. Общее «ах-х-х» возникло ему навстречу.

– Агния Максимовна, прошу извинений, нарушил ваш вечер. Но не мог не зайти в Большой дом и к вам.

Огонёк, наверное, впервые почувствовала, что это значит, когда подкашиваются ноги. Она медленно присела. И Олег Львович развернул стул и уселся рядом, к ней лицом, боком к столу. Стрижен по-солдатски, не брит и привычной лучистости глаз нету. Голос глуше, сиплый.

– Совсем ничего не нарушили… Просто неожиданно. Вы сбежали?!

Ртищев попытался улыбнуться, не вышло.

– Нет, заключение окончилось тривиально. Нас распустили. Семнадцать человек из десяти тысяч арестованы чека. Один скончался. Один лишился разума. Один ранен при попытке побега, пулевое ранение в ногу.

– Господи, какая радость! То есть нет. Я не о раненом… Что с вами, Олег Львович?

Ртищев произнёс охрипшим голосом:

– Приложился к колонке на углу – пусто. Прошу глоток воды.

– Ой, вы и голодны наверняка…

– Нет, есть не буду, просто в горле… пересохло.

Тут только встрепенулись сидевшие напротив. Тася принялась наливать в стакан воду из хрустального кувшина, Макрина Фелицатовна дала распоряжения Манечке нести быстрее, что есть. Маня собрала на поднос недоеденный пирог с рыбой, грязные тарелки и помчалась на кухню.

Гость пил из кувшина, отодвинув полный стакан и запрокинув голову,