Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Что с ней? Как она?

– Не имею сношений. Не видел, должно быть, с июня, с самой Троицкой субботы в госпитале. Да… А я ведь и не знал за секретарём воинского звания. Не ожидал вас тут застать.

– Да я и сам такого безобразия не представил бы.

– Уж так прямо и безобразие… Как бывший доктор вам скажу, среди прибывших всего один случай голодного тифа, два холерных случая и один потерявший рассудок. Удивительно немного!

– И страдающие бессонницей. И с кишечным расстройством. И один раненный штыком.

– Мне неизвестно.

– И… рисовальщик.

Спасов сощурил глаза. Дикий взгляд, зверино плотоядный, при благодушной внешности русого удальца.

– Напрасно принимаете в нём участие. Напрасно. Опорочил пролетарскую власть. Распространял контрреволюционные настроения. А по чьему наущению?

– Вы стали говорить газетным языком, Георгий Фёдорович.

– Так доходчивее.

– За что мы задержаны?

Доктор улыбнулся, светло обвёл фигуру Ртищева прозрачно-голубым помягчавшим взглядом.

– За погоны и аксельбанты. Нарочно в мундире явились?

– Зачем держите?

– Вам не нравится тут?

– Не ведёте ведь перепись. Тянете.

– А форма на вас недурно сидит. Погодите-ка.

Спасов скрылся в глубине кабинета. Ртищев отошёл от окна. На его место немедля протиснулись двое и принялись терзать непротрезвевшего коменданта.

На плацу Спасов попытался отечески приобнять Ртищева. Но тот напрягся, не сделав движения навстречу, и взглядом удержал. Спасов заметил, остановился в полужесте:

– Твоё время пришло, мечтатель. Теперь вот сочиняй лыжные крылья Нансена и подводные дирижабли. Страна Советов приветствует изобретателей. Восторжествовала власть народа. Исполнилась давняя глубинная мечта. Над чем думаешь нынче под мировыми ветрами?

Ртищеву хотелось сказать, что думает здесь, как пробиться к чану с водою, получить свои тридцать ложек супу или как раз куда укрыться от ветров. Но сказал совсем другое, что думает о ложности положения и не столько в казармах, сколько во всей стране. Красной власти помогают и сопутствуют те, кто осенял себя крестным знамением, кто не входил в церковь, не сняв шапки, кто не принимал пищу без молитвы, не переступал порога комнаты, не помолясь на красный угол, кто вечера не проводил спокойно, если в доме его не теплится лампада, дня не начинал без утреннего молитвенного правила.

Его визави морщил лоб и поджимал губы:

– А?..

– Вы лишили их всего, что сами имели. Колокольного звона, поклонов благовесту. Нарочно лишили важного.

Спасов смотрел равнодушно и мимо глаз Ртищева.

– Скучно мне с тобою, секретарь.

– Вы нарочно лишаете людей сколько-нибудь уместных знаний. Забиваете им головы злыми фантазиями о мировом господстве, которые я лично презираю.

– Твой презрительный протест – это недальновидность. Даже глупость.

– Вы правды их лишили. Человека разменяли на идею.

– Цена человеческой жизни сильно завышена.

– Вы подлог совершили. Гнусно это!

Взгляд Спасова становился всё холоднее, словно зрачки вымерзали, покрываясь корочкой льда. Спасов перестал улыбаться. За спиной объявился ординарец с двумя солдатами.

– Тля недодавленная, ты не понял, что ли? Власть дотянулась до твоей шеи. И не газетным языком. А языком петли, палки, пули… Родину любить надо, а вы не умеете, готовы её Антанте сдать.

Ординарец придвинулся, опустив руку в карман; жест, инстинктивно читаемый как опасность, не остался незамечен. Солдаты грубо схватили Ртищева с двух сторон. Он тут же выдернул одну руку. Внезапно резко, двумя щелчками раздались выстрелы, вспугнув с карниза и брусчатки стаю голубей. Голуби взлетели, подняв за собою в воздух и сухие листья. Спасов процедил: «Оставьте его!» – и поспешил на звук выстрелов.

Люди из хвостов, толпа от подоконника коменданта, сам комендант, выскочивший в окно, караул, регистраторы и целая лавина блуждавших по плацу тоже бросились в одну сторону. Живая сила больно сдавливала со всех сторон. Люди пихались, стремясь в очевидцы. Когда Ртищев и Зельев пробрались вперёд, у крыльца каптенармуса стояли солдаты, державшие Чепрасова и «прапорщика» со сведёнными за спину руками.

Из доклада коменданту и Спасову стало ясно, что эти двое забрались на крышу крыльца и пробовали открыть окно второго яруса. Караульный окликнул их, но тут окно поддалось и, если бы он не выстрелил, двое бежали бы. Зная внутренние ходы, они могли бы скрыться.

Чепрасов глядел прямо в толпу, выискивая глазами отделенного, а найдя, виновато повесил голову: «Что же вы с Ртищевым не ушли?» – спрашивал его взгляд и в то же время винился. В толпе гудели. Караульные с ружьями наперевес держали край и пятачок у крыльца, где с ходу, на месте в ситуации разбирались комендант, Спасов и старший караула красных курсантов. «Прапорщик» высвободил руки и, сильно побледнев, перевернул на брусчатку полный крови ботинок. Его так босиком с ботинком в руке и поволокли в лазарет. Он хромал, оглянулся через плечо и выкрикнул: «Два дня, два! Всё равно остаюсь офицером. Честь имею!» Чепрасова конвой увёл в штаб. Толпа не собиралась расходиться, вызревало тугое сопротивление, негодование, желание выплеснуть нараставшее напряжение этих шести дней. Накапливалась ярость.

Спасов и комендант под охраной разводящего и караула сквозь ропот пробирались в службу. И неизвестно, чем бы инцидент кончился, как вдруг по рядам прошёл говорок: «Чрезком, Чрезком». Потом звуки голосов треснули, как давеча молнии: «Тр-р-р…оцкий, Троцкий же!» И когда толпа чуть расступилась, отгоняемая штыками, то на освобождённом пространстве показался среднего роста человек во всём кожаном, с ног до головы, и в красной кожи шлеме, придававшем ему тяжеловесную внушительность. На левом плече – бляха с отметкой «Поезд Предреввоенсовета Республики», на пальцах – два крупных перстня. Человек вскочил на услужливо подставленный стул и шагнул на стол регистратора, как на трибуну. Неожиданно зычным голосом он начал речь, помогая себе руками. При взмахе руки магнетически сверкал камень перстня.

– Господа офицеры!

Неожиданное начало – в толпе поднялся гул изумления.

– Граждане пролетарского государства!

Тут послышался свист и смешки – всё стало на своё место.

По голосу Ртищев и узнал его – никакой не Троцкий – хотя в таком одеянии видел Чилини впервые. Тот самый, с кем имел разговор и с чьей супругой танцевал на благотворительном вечере Евлампии Грибовой. Мадам Чилини тогда взяла инициативу в свои руки и перевела благопристойный гавот в несколько фривольный матчиш. А уводя жену от партнёра после танца, Чилини извинительно бормотал о раскрепощённости и свободных отношениях. Фокусник, показывавший трюки с яичком, теперь вдруг предстал в образе конквистадора. Но он дозволял собой любоваться в новой роли, и под его кожей с портупеями, казалось, стойко живёт аромат дорогого мужского одеколона.

– Я, Чрезвычайный Комиссар и начальник отделения военного контроля Оперода, заявляю вам, в скором времени все недоразумения выяснятся. Жалобы ваши имеют место быть.